Книга Фуга, страница 69 – Елена Ядренцева

— В Приюте света нет, Асенька в панике, зачем ты… что ты… что за помутнение?

— Мне показалось, будет легче одному. Несправедливо подставлять других.

— Но ты все время так. – Глаза Роуз сделались глубокими-глубокими, тревожными-тревожными. Как Рысь любил это. – Ты постоянно оттесняешь людей, отвергаешь помощь, ты будто хочешь надорваться и свалиться. Ну вот зачем это? Ты все еще доказываешь старому мастеру, что достоин отношения нормального? Что меня достоин? Что происходит?

— Солнышко, я сейчас усну, и этим все для нас закончится.

— Да ты ужасен!

Она заставила его сесть, растрепала волосы, плеснула в лицо холодной водой, тормошила, тормошила, и глаза у нее были дикие, кошачьи, темные, как у любой кошки в тот час, когда она вдруг мечется по поверхностям со страшным грохотом. Как давно он ее не видел такой юной, такой испуганной, без этого прохладного смирения, без этого сочувствия к нему же. Без этой вины? Да, и без нее.

Людям Приюта, особенно повзрослевшим, иногда надо выгуливать силу, чтоб она не разорвала их изнутри. Но отдаваться силе вне Приюта – значит закрыть глаза и оказаться где угодно. Проблема в том, что при таких прыжках забыть, откуда ты, зачем ты, почему – легче легкого. Ася вот чуть не забыла. Чем дольше ты гуляешь где-то вне, тем меньше помнишь. Когда-то Рысь чуть сам себя не потерял, а потом мастер его спас и подбил построить Приют, чтоб больше никто никогда не потерялся.

Роуз толкнула его в плечо и объявила:

— Ваш старый мастер просто идиот, я ненавижу его.

— Я об этом помню.

— Я решила проверить, вдруг ты позабыл. У нас же с ним была такая дружба, если верить тем сказочкам, что ты рассказываешь.

— У нас с ним и была.

— Ой, не смеши меня.

Роуз медленно застывала в себя обычную – плавную, ровную, до омертвения спокойную. Приходила в себя, и это хорошо, но как же Рысь хотел бы чаще видеть ее безумные, круглые глаза. Значит, он все же не случайная помеха ее счастью и не привычный же дурацкий спутник, а кто-то, за кого можно биться. Значит, все еще будет хорошо или все это время было, а он, дурак, не замечал. Поделом ему.

— Давай играть в воспоминания, – сказала Роуз. – Я помню: когда мы впервые встретились, ты чистил на моей кухне картошку.

— Мне на «у»? У нас с тобой было мало времени на общение в тот самый первый раз.

— Заинтриговать меня, однако, ты успел.

— Лишь поесть я хотел, а не общаться.

— Я очень злилась, но обед тебе достался.

— Я был потрясен и отчаянно благодарен.

— Но ты хвалил мой нос, а не отзывчивость.

— Не бывает, – проговорил Рысь все еще с усилием, – на мягкий знак воспоминаний не бывает.

И тут Роуз все-таки его поцеловала.

Джо читала, и это было трудно. Во-первых, потому, что было темно. Лампы не зажигались, и по этому случаю в зале даже раздвинули шторы, но хмурый утренний свет не особенно спасал. Во-вторых, потому, что рядом спали, и с каждым словом, с каждой новой фразой Джо все сильней хотелось уснуть тоже. Что она, дура, что ли? Ничего Рысь ей не сделает, даже если она вдруг эту книжку в окно выкинет. Джо все хотела дойти до отрывка, который ей вчера зачитал мастер, что-то про пса, про будку, крыльцо… Но книжка началась совсем не с этого. Да и что ей до мастера? Зачем он?

Рысь ему вроде нос разбил позавчера, а вчера вечером в Приюте погас свет. Это связано или нет? Никто не знал.