Книга Таинственный пленник на день рождения, страница 42 – Эла Завейская

— Колодец видит пришлую! — Голос у Ильвы впервые дрожит. — Дорогу он открывает только пришлым!

Над площадью взлетает визг, веера захлопываются. Ровена прижимает ладонь к груди, и лицо у неё светлеет от счастья.

Я оборачиваюсь.

В воде белая комната. Кровать, капельница, монитор на стене. Монитор пищит, и писк разносится над площадью, раз в секунду. На кровати лежу я. Веснушки, морщинка между бровей, на лбу повязка.

Неужели я и правда еще жива?!

У кровати на стуле горбится Дима Ершов. Рыжая шапка у него на коленях, поверх шапки тетрадь. Он пишет, зачёркивает и пишет снова. Вверх ногами я читаю на обложке: «Сочинение. Ершов Д., 9 “Б”».

Ершов пишет сочинение. Сам.

На тумбочке тарелка с мандаринами и открытка. Открытку подписал весь девятый «Б», а в углу, мелко, расписалась Галина Петровна.

Вода поднимается над краем и касается моих пальцев. Она тёплая. Чтобы вернуться, мне нужно сделать только шаг.

И все станет как прежде.

Сердце бешено колотится. В горле ком.

Поверх белой комнаты в воде отражается Корвин. Он смотрит на меня снизу вверх, и нож у его горла дрожит.

Дима поднимает голову от тетради и смотрит на монитор. Потом снова склоняется над тетрадью. Почерк у него упрямый. Сочинение обязательно допишет.

Я убираю пальцы от воды.

Белая комната исчезает. Писк замолкает последним, и над площадью остаётся треск факелов.

Я поворачиваюсь к Колодцу спиной.

Возможно, я совсем обезумела, но иначе сейчас не могу.

— Остаюсь, — говорю я Корвину.

Корвин выдыхает. Нож у его горла перестаёт дрожать.

— Пришлая сама отвернулась от спасения, — говорит Ильва, и голос у неё снова мягкий. От этой мягкости у меня стынет кровь. — Значит, Обычай ждёт её приказа. Отдавайте его, леди. Или к вашим услугам дрова. Но если вдруг у вас получится… Мы примем вас в наш круг.

Ровена явно недовольна таким поворотом.

— Приказывай, сестрица, — говорит она.

И что теперь делать?

«Пусть северянин перережет себе горло». А на горле у Корвина семь лет висит ошейник.

Ключ от этого ошейника у меня.

А в Яме Узы открывала моя кровь.

— Хорошо, — говорю я. — Но это мой лучший раб и я хочу попрощаться.

Я опускаюсь на колени напротив Корвина, прямо в лужу у Колодца. Так мы оказываемся на одной высоте.

— Что ты делаешь? — одними губами спрашивает Корвин.

— Решаю задачу.

Я накрываю ладонью его пальцы на рукояти. Они ледяные, а мои горят. Я веду лезвие от горла вниз, к ошейнику, и сжимаю кулак на клинке. Корвин закрывает глаза. Неужели он и правда думает, что я собираюсь его убить?

Рубец из Ямы расходится. Боль короткая, а кровь щедрая. Она бежит по лезвию и капает на серый камень.

Камень пьёт её. Он вспыхивает белым, ярче Колодца, и в горле у меня начинает стучать второй пульс, быстрее моего.

Следом по Узам приходит всё остальное.

— Режь, Корвин, — говорю я. Голос у меня тихий. Но все затаились и слышно хорошо. — Режь то, что семь лет держит тебя за горло.

Корвин открывает глаза. Зрачки у него узкие.

Он поддевает лезвием край ошейника. Ошейник щёлкает и раскрывается, соскальзывает у Корвина с шеи и звенит о камни у моих колен.

Второй пульс в горле стихает. Остаётся только мой.

На шее у Корвина белеет полоса кожи.

— Теперь твой ход, дракон, — говорю я.

— Приказ назвал обвинитель! — Ильва бьёт посохом о камень.