Книга Таинственный пленник на день рождения, страница 1 – Эла Завейская

«Или я, или твой Ершов. Выбирай».

Сообщение от Олега приходит в семнадцать двадцать. Через десять минут загс заканчивает приём заявлений, а педсовет переходит к последнему пункту повестки: Ершов Дмитрий, пятнадцать лет, девятый «Б», огнетушитель, разряженный в кабинете химии.

Про педсовет я сказала Олегу ещё в понедельник. Он всё равно записал нас в загс на сегодня, на пять, потому что в четверг у него баня с друзьями.

Я пишу под столом: «Если я уйду, Диму исключат. Давай перенесём на следующую неделю?»

«Мама уже обзвонила всех родственников. Ты позоришь меня из-за малолетнего дебила».

Следом приходит третье: «Ключи оставлю у соседки. Позвонишь, когда расставишь приоритеты».

Я набираю: «Олег, подожди». Олег читает и выходит из сети.

— Ксения Андреевна. — Галина Петровна снимает очки и протирает их краем кофты. — Если Ершов ещё раз что-нибудь выкинет, разговор пойдёт уже о вас.

Двенадцать человек за длинным столом смотрят на меня. Я переворачиваю телефон экраном вниз.

— Я за него ручаюсь, — говорю я. — Значит, и отвечать буду я.

Галина Петровна ставит в протоколе галочку.

На этом педсовет заканчивается, а вместе с ним и моя репутация разумного человека.

Выхожу. На подоконнике сидит Дима: рыжая шапка натянута до бровей, на шее наушники, рюкзак висит на одной лямке. По его лицу я сразу вижу, что он слышал всё до последнего слова. Дверь нашей учительской закрывается плотно только в мечтах директора.

— Дим...

— Зачем? — Он спрыгивает с подоконника. — Вас теперь из-за меня сожрут.

— Подавятся. У меня красный диплом, он у них поперёк горла встанет.

Уголок его рта дёргается. За два года это третья его улыбка в моём присутствии. Потом он вспоминает, что улыбаться учительнице литературы — позор на всю параллель, натягивает наушники и бежит к выходу.

— Ершов! Зонт возьми!

Дверь хлопает. Я срываю с вешалки пальто и выхожу следом.

Ливень такой, что фонари на той стороне улицы расплываются в жёлтые пятна. Дима уже у перехода. Он смотрит на красный сигнал, машет на него рукой и срезает наискосок, прямо по проезжей части, ссутулив плечи. В ушах у него музыка. Я даже знаю, какая: в сентябре он дал мне послушать, и я сделала вид, что мне понравилось.

— Дима!

Музыка у него в ушах громче меня. Как и на уроках.

Из-за поворота выезжает машина. Фары освещают асфальт, рыжую шапку, белые провода наушников. Визжат тормоза. На такой воде затормозить можно только в теории, и это я понимаю раньше, чем успеваю испугаться.

Я бегу. Каблук подворачивается на бордюре, я отталкиваюсь другой ногой, хватаю Диму за рюкзак и толкаю вперёд со всей силой, какая есть у учительницы литературы в середине второй четверти. Дима летит на тротуар. Шапка слетает у него с головы.

Удар приходит сбоку.

Меня подбрасывает и переворачивает, и асфальт оказывается у самого лица. Дождь падает в открытые глаза. Последнее, что я вижу, — рыжая шапка на мокром асфальте. Кто-то кричит. Кажется, Дима. Кажется, он зовёт меня по имени-отчеству.

Потом становится тихо и темно.

Мне тепло.

Это первое, что я чувствую, и это странно: секунду назад на меня лил ноябрьский дождь.

Вода доходит мне до подбородка и пахнет розами. Вокруг плавают лепестки, они липнут к плечам и к груди. Горят свечи, и по мраморным стенам ходят блики.