Книга Таинственный пленник на день рождения, страница 3 – Эла Завейская

Я трогаю щёку, и она трогает щёку.

Вообще-то у меня веснушки и морщинка между бровей от проверки сочинений. У этой женщины морщинка в уголке рта. Она появилась от привычки улыбаться одной стороной губ, когда кому-то больно. Это знание приходит ко мне из её памяти.

За спиной звякает металл. Сайлас поднял с бортика ванны кубок и держит его у носа. Потом проводит пальцем по дну и растирает между подушечками что-то серое.

— Кто подавал вино?

У двери падает подсвечник. Тиан бросается его поднимать, и я вижу, что руки у него трясутся.

— Вино стояло здесь с вечера, — говорит Корвин. — Госпожа наливала себе сама.

Сайлас подходит ко мне, берёт двумя пальцами за подбородок, без всякого почтения, и поворачивает лицом к свету. Оттягивает веко, прикладывает пальцы к шее под ухом.

— Губы синели? — бросает он через плечо.

— Синели, — отвечает Корвин.

На лице Сайласа впервые появляется что-то живое: удивление пополам с профессиональной обидой.

— В вине яд. Этой дозы хватило бы на Брама. Вам, Госпожа, полагается лежать на дне ванны среди лепестков. Простите мою дерзость, но я впервые вижу, чтобы яд передумал.

Ноэль прижимает ладони ко рту. Тиан у двери белеет и вжимается спиной в косяк.

Пятеро мужчин в ошейниках ждут, что скажет хозяйка купальни, гарема и, судя по всему, чужого тела. Что сказала бы она, мне остаётся только гадать. Зато я прекрасно знаю, что говорит классная руководительница, когда в кабинете разбилось окно и тридцать человек ждут её слова.

— Все свободны, — говорю я пятерым рабам и только потом слышу, что сказала. — Сайлас, кубок оставьте. Брам, положите нож. Ноэль, отпустите мой локоть, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» пугает их сильнее яда.

Брам кладёт нож на скамью и уходит первым, пригнув голову. Сайлас бросает на меня цепкий взгляд и уходит следом. Тиан исчезает раньше, чем я успеваю к нему повернуться. Ноэль пятится до самой двери, и губы у него дрожат.

Корвин закрывает створки за Ноэлем, задвигает засов и остаётся внутри.

Он выше меня на голову и шире в плечах раза в два. На груди, под ключицей, темнеет руна из трёх ломаных линий. Камень в ошейнике теперь горит ярче.

Он наклоняется, достаёт из-под скамьи плеть, сворачивает её в кольцо и кладёт рядом с ножом Брама. Он двигается медленно, и каждое его движение оставляет мне время заговорить.

— Семнадцать шрамов, — говорю я, и голос у меня всё ещё хрипит. — Сколько их должно было быть?

— Тридцать. — Он поводит плечом и морщится. — Вы собирались закончить после вина.

Я нащупываю ногой край скамьи и сажусь.

— Это сделала я?

Корвин смотрит на мою руку, сжимающую ворот халата. На кольца с тёмными камнями.

— Эти руки.

Он подходит так близко, что я чувствую тепло его кожи и запах крови и розовой воды, и мне приходится запрокинуть голову. Из чужой памяти всплывает правило: рабу запрещено подходить к Госпоже без зова. Корвин стоит от меня на расстоянии ладони.

— Иссара умерла этой ночью, — говорит он тихо. — Мой ошейник остыл, а потом согрелся снова. — Серые глаза смотрят на меня в упор. — Кто вы?

Корвин смотрит и ждёт, стану ли я врать.

Врать я не собиралась.

— Ксения, — говорю я. — Меня зовут Ксения Морозова.

Он повторяет имя медленно, и у него получается «Ксенья», с мягким знаком.