Книга Минута до Бруклина, страница 203 – Марк Алонский

Снова боль, и я выгнулся дугой, впиваясь пальцами в обивку дивана. Компания вокруг нас взревела. Кто-то протянул мне сигарету, и я глубоко затянулся.

Это было чертовски хорошо.

— Нет лавы, Салем, — хрипела Ева, старательно выводя свое имя. — Только кровь.

— «Е» уже готова! Крепись, мужик, — сказал парень с волосами до плеч и потрепал меня за руку. — И спасибо за твою «Психопатию».

И тут же все как по команде запели эту мою песню.

(«Психопатия» — визитная карточка «Эхолова». где-то есть «Эхолов»? я правда выходил на сцену?)

— Спасибо за мою психопатию, спасибо за мою психопатию!

Я вдруг забыл, как «Психопатия» мне надоела. Сейчас я испытывал от нее то же самое чувство, словно впервые записал ее в тетрадке.

(спасибо, спасибо, спасибо)

Ева продолжала резать меня ножом, не зная, что всю жизнь резала меня и без ножа. Я орал от боли и видел господа Бога, спустившегося с небес и направляющего ЕЕ руку.

Боль — это не просто чувство. Боль — это пронзительный свет.

(мне хочется, чтобы это закончилось/мне хочется, чтобы это продолжалось)

Ева вытерла окровавленное лезвие прямо о свою белую майку и вернула нож владелице.

— Лучше бы не вытирала, — хихикнула та, складывая лезвие в корпус. — Я могла бы продать этот нож за штуку баксов.

— Никто не поверит тебе, что им резали Салема из «Эхолова»!

* * *

Следующие несколько часов мы провели, сидя на диване плечом к плечу. Периодически я раздавал автографы. Ева и я охотно поддерживали разговор с кем угодно и на любую тему, но только не друг с другом. Когда я скрыл свою изрезанную грудь за футболкой, наваждение, эта смесь сумасшествия и удовольствия, покинуло нас, разлив напоследок эссенцию неловкости и почему-то тихого горя.

Ева сидела, чуть облокотившись на мое плечо, а я осторожно жался к ней в ответ. Наши позы, наши лица казались неестественными. Только никто вокруг этого не замечал.

Я не мог найти объяснений вдруг нахлынувшим на меня чувствам. Я должен был потонуть в счастье при одном только воспоминании о том, как Ева оседлала мои бедра, но все эти моменты близости перекрывало единственное воспоминание. На бесконечном репите я смотрел на самого себя, брошенного у барной стойки. На себя, пробирающегося сквозь танцующих в поисках Евы и разливающего абсент на толстовку. И я смотрел на НЕЕ в окружении толпы, равнодушную к моему присутствию.

Ева тоже не была похожа на себя настоящую. Я считывал ее настроение, я знал, что собственные мысли поглотили ее полностью. Она тоже думала о чем-то неприятном для себя.

Музыка из красного зала, что-то странное на высоких нотах, звучала как эхо дней, когда мне было четырнадцать. Вообще в сегодняшнем дне было слишком много отголосков из прошлого. В этих звуках было столько далекого и недосягаемого, что я стал чувствовать себя не просто старше, чем был на самом деле, мне казалось, что я вмиг состарился. И все, чего бы мне хотелось, — это закрыть глаза и позволить тоске всех прожитых дней раздавить меня окончательно.

(а я думал, что найду в тебе исцеление от вечной печали)

(что со мной не так? я здесь, с НЕЙ, и буду с НЕЙ еще столько дней)

(я словно что-то понял, но так яростно отрицаю, так не согласен, что не могу сформулировать эту истину для себя самого)

Ева вдруг оборвала говорящего на полуслове и повернулась ко мне. Ее лицо, холодно-прекрасное, внушающее необъяснимый страх, оказалось непозволительно близко от моего.