Книга Минута до Бруклина, страница 205 – Марк Алонский

Ева закрыла глаза, и это было равносильно затмению, проглотившему ее целиком. Я знал, что сейчас внутри нее нет света, и оттого она так ярко сияет снаружи. На танцполе, где царила тьма, она танцевала в одиночестве.

(или рука об руку с Бруклином)

Я тоже стал танцевать, потому что ничего другого мне не оставалось. Во мне набатом раздавалось ЕЕ имя. Она возбуждала меня до предела/происходящее с ней пугало меня до первобытного ужаса.

Ева повернулась ко мне через четыре трека. По ее взгляду я сразу понял, что она осознает, какое впечатление на меня производит.

Теперь она танцевала, глядя только на меня. Мигающие софиты превращали происходящее в покадровую съемку.

Не выдержав, я шагнул к Еве. Ее взгляд снизу вверх был таким, что я точно буду вспоминать его до самой смерти.

Расстояние между нами сократилось до того, что мы касались друг друга при каждом движении.

Я не слышал музыку, только чувствовал ритм. Утопал в происходящем, растворялся так, что не было мыслей, только эмоции. Ева смотрела на меня, я смотрел на нее.

Танцевали мы, наверное, несколько часов. Вдруг Ева без слов схватила меня за руку и вывела из клуба.

Уже занимался рассвет. Вокруг клуба толпились отдельные компании: пьяные, сонные, какие-то девчонки плакали, сидя на поребрике. Я спрятал глаза за черными очками.

Меня обдало утренним прохладным воздухом, под футболкой мое тело едва ли не дымилось от безостановочных танцев. С огромным наслаждением я закурил сигарету, Ева вторила мне, улыбаясь.

Ее рваная челка падала на глаза. Нет таких слов, что помогли бы описать ее красоту в этот момент.

— Домой? — спросила меня она.

— Домой.

* * *

Я вылез из душа, наспех обтерся полотенцем и вернулся в комнату. По нарисованному на холсте Бруклину плясали лучи рассветного солнца.

Ева сидела на краю матраса, заменяющего полноценную кровать. Я сел рядом, мы снова закурили.

— Потрясающее ощущение — снять эти долбанные очки, — сказал я, борясь с желанием расчесать ноющие уши до крови.

— И долбанный капюшон?

— Капюшон мне нравится.

Она рассмеялась, и я засмеялся тоже. Мне не было смешно, я просто был счастлив.

Ева потянулась. Она была в одной майке и нижнем белье. Я не поднимал взгляд, смотрел только на ее ноги. В лучах рассветного солнца ее ступни казались золотыми, а ее движения нарушали геометрию пространства, искривляли время. Я знал, что какая-то моя часть навсегда застрянет в этом моменте, и искренне ей завидовал.

Когда мы легли в кровать, я различил за окном звуки просыпающегося города. Ева быстро уснула, а я лежал еще очень долго, справляясь с волнением, прокручивая часы близости в голове. Не мог перестать улыбаться. Неоформленное открытие этой ночи было отброшено на самый дальний план.

Я лежал с НЕЙ под одним одеялом. Я мог бы развернуться — и тут же коснуться ее тела своим.

Мир перестал быть враждебным, а моя тоска валялась где-то на задворках личности, оглушенная разорвавшейся гранатой осуществленной мечты. Я испытывал эйфорию, и меня ничего больше не заботило.

— Салем, — позвала меня Ева.

Она сидела на матрасе. Я стоял у открытого окна, стараясь выпускать сигаретный дым на улицу.

— Да?

— Расскажи страшилку.

— Какую?

— Какую-нибудь совершенно ужасную.

Я хмыкнул. Я знал только одну страшилку — для детей-горшочников.