Книга Рыцарь и мотылек, страница 157 – Рейчел Гиллиг

Хамельн умолк, щеки Бенджи раскраснелись. Вкус власти явно пришелся юному королю по душе. Он расправил плечи и повернулся ко мне.

— Присоединяйся к нам, Шестая. Я хотел обсудить твое положение, когда мы покончим с ритуалами и вернемся в замок Лурихт… – Вдруг взгляд короля скользнул на мою руку, и он увидел записку. – Или, может, тебя тоже занимает что-то другое?

Будь я прежней Шестой, Провидицей с холма, я бы уступила ему, пренебрегла собственными желаниями. Я ощущала, что полезна, лишь тогда, когда безропотно на все соглашалась.

Но та Шестая исчезла.

— Я бы рада обсудить с тобой завтрашний ритуал, Бенджи, – сказала я, бросив яростный взгляд на Хамельна. – Но мне надо кое с кем встретиться. С тем, кто дерзок, необаятелен и бесполезен в политических играх. С лучшим рыцарем, которого я знаю.

Я вышла, хлопнув за собой дверью постоялого двора.

На улице было тепло, в небе – ясно, а путь к берегу отмечали тканые флаги. Я пошла за ними, скользя меж цветами армерии, с наслаждением ступая босыми ногами по земле, а затем по песку.

Вздыхающее Море казалось спокойным, будничным, ритмично шелестели волны. Я остановилась в двадцати шагах от кромки воды, завороженная видом.

Небо словно весь день терпеливо дожидалось, пока море успокоится, чтобы его коснуться. И теперь, когда тучи разошлись, ночное небо прильнуло к воде. Невозможно было понять, где заканчивается море и начинаются луна, звезды.

— Буря прошла, – раздался голос позади. – После нее здесь всегда красиво.

Я обернулась. Он стоял в стороне, прислонившись к скале. Рори.

Вид у него был расслабленный. Но чем ближе я подходила, тем яснее становилось: это лишь иллюзия. Я слышала его тяжелое дыхание. Видела бьющуюся на шее жилку.

Мы никому не рассказывали о том, что произошло в Петула-холле. Мы и сами об этом не говорили. Но это витало между нами. Каждый раз, когда мы смотрели друг на друга, касались руками, дышали одним воздухом – вспоминали всё.

Рори сжал кулак.

— Иди сюда.

Я тут же оказалась рядом. Прижала его к каменной стене и поцеловала. Он обхватил ладонью мой затылок, и наши губы слились в поцелуе.

— Мне нравится, когда ты ведешь себя дурно, – заявила я, кусая его нижнюю губу. – Потому-то ты и хорош.

Рори потянулся к моему лицу и снял покров. Тот упал, и в глазах Рори мелькнуло благоговение. Оно было почти невыносимым. И так испугало и взбудоражило меня, что я повалила его на землю, и мы яростно набросились друг на друга – наверняка слышно было даже в поселении; там точно догадались, что это не просто шумит и стонет после бури море.

Мне хотелось швырнуть его оземь, чтобы земля треснула. Хотелось что-то сломать – так безумно я в нем нуждалась. Пусть бы и он меня сломал – пусть бы вонзил зубы мне в шею, грудь или бедра. Я столько лет верила в святость утопления и теперь боялась, что истинно божественное для меня неотделимо от боли.

Но затем я вспомнила наш первый раз в Петула-холле, когда мы не спешили. Когда мы стали свидетелями, учениками, гостями, а затем и творцами наслаждения друг для друга. Когда это наслаждение приходило вновь и вновь и не несло страданий.

Священное не обязательно терзает. Иногда и дурное – хорошо.

Но будь я проклята, если в глубине души мне этого не хотелось.

На заре я проснулась в своей кровати. Перевернулась в постели.