Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 12 – Оксана Северина

Раньше при отсутствии эффекта от реанимационных мероприятий мы констатировали время смерти, закрывали тело простыней и передавали санитарам, тут же забывая о нем. Люди гибли, оплакивать их времени не было — множество других пациентов требовали внимания.

Но этот мужчина… Он другой. Он принес мне надежду. И я… обещала ему. Я должна попытаться его спасти!

Беру себя в руки — некогда валяться и устраивать истерику. Мужчина жив, но это еще не конец. Если сейчас не позаботиться о его ранах, то все повторится, и я уже не смогу ему помочь. Второй шанс смерть дает очень редко, а в таких условиях — почти никогда. Нужно вставать и работать.

Делаю усилие и упираюсь руками в пол, поднимая себя. Ладони скользят по крови. Мое тело, так сильно похудевшее, что я уже дважды переставляла кнопки хлястиков на брюках, а потом подвязала их бинтом, кажется, весит целую тонну. Руки трясутся. Я не чувствую рук!

Отталкиваюсь и сажусь на колени, вытираю слезы, мешающие видеть, добавляя к подсыхающим и стягивающим кожу мазкам на лице новые — кровавые — штрихи. Закидываю в себя еще молочной смеси и пару секунд жую ее, справляясь с головокружением и приводя мысли в порядок. Щедро поливаю ладони дезраствором — перчатки я не нашла.

Итак, приступаю.

Вижу несколько огнестрельных ранений. Сквозное — в плече. Другое — на груди, но здесь несложное: кровит, но пули нет — мой палец беспрепятственно скользит по фасции, прикрывающей ребро, которое тоже, кажется, целое — крепитации не чувствую. Много ссадин. Еще пара ран. Самая страшная — на спине: в центре огромной черной гематомы возле лопатки застряла пуля. Внутри мне становится жарко, а снаружи тело заливает холодный пот, потому что я понимаю — справиться будет непросто.

Пусть так!

Надо просто держаться, просто действовать, просто делать!

Когда я достаю пулю и зажимаю кровоточащие сосуды, то обнаруживаю, что плевральная полость цела. Я проверяю ее шприцем и вижу в нем кровь. Значит, кровотечение и гематоракс все-таки есть. Устанавливаю дренаж и промываю полость. Физраствор через время становится чистым — хороший знак. Остается надеяться, что повреждения незначительные, и внутреннее кровотечение остановится само, потому что я больше ничем помочь мужчине не могу. Остальное доверяю судьбе.

Закончив с самым серьезным ранением, перехожу к другим.

Время исчезает: я мою, иссекаю опаленные ткани, мою, шью, перевязываю и снова мою, иссекаю, шью, перевязываю…

Как робот. Как учили, как понимаю и как могу.

Когда проверяю сердцебиение и заправляю в капельницу кровоостанавливающий раствор, уже не знаю, жива ли я сама. Поскальзываюсь, падаю и не встаю.

Во рту мерзко от налипшей на зубах молочной смеси и чужой крови, прокисших, пока я была без сознания. Абсолютно все в моем теле болит: каждая мышца, каждый нерв, даже кожа под волосами. Но, как любили шутить пожилые пациенты больницы: «Если у тебя что-то болит, значит, ты еще жив — у мертвых не болит ничего».

Я жива.

С трудом открываю глаза. Вместо привычной темноты вижу свет фонаря на растрескавшемся кривом потолке, который подтверждает, что раненый мужчина мне не приснился. Прислушиваюсь: он тоже пока жив — я слышу его неровное дыхание. Поэтому мне нужно встать и позаботиться о нем.

Есть категория профессий, работу которых не отменит даже конец света. Целый мир рухнул, больницы нет, ничего нет, я сама полумертвая, но по-прежнему выполняю свои должностные обязанности. Скорее всего, я и смерть встречу в этом костюме медсестры.