Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 14 – Оксана Северина

Мама гладила меня по голове, папа печально вздыхал, соседи, проходя мимо дома, сконфуженно кивали — ведь чужое горе всегда смущает, — мол, держись, Анечка, все будет хорошо. Но времени кого-либо утешать ни у кого не было, поэтому меня, посчитав достаточно взрослой, не донимали, предоставив самостоятельно справляться с душевной травмой.

Я тоже никому не мешала, не доказывала бессмысленность их поисков, не подливала масла в огонь своей болью. Пусть себе ищут, пусть верят, что в один прекрасный момент Майка вернется и все станет как прежде — потому что именно вера поддерживала всех на плаву и давала ощущение жизни в то время, как часть меня тогда уже умерла.

Я не заблуждалась, не врала себе. Я была совершенно уверена, что моей Майки нет. Ее. Просто. Нет. Потому что она никогда бы не бросила меня по своей воле. Майка, если бы могла, уже бы давно вернулась.

У меня трясется подбородок. Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. Это глупость — третье правило выживания. Но если этот «кто-то» теперь призрак, то может, и ничего, можно? Может быть, из этого правила есть исключение?

Смотрю вверх, чтобы не заплакать, и глажу пластиковый квадратик на груди: «Не думай, Майка, я тебя не забуду. Я всегда тебя буду помнить, ты знаешь, просто мне сейчас нужно идти».

Не знаю, как долго я была без сознания — часов в моем подземелье нет. Пакет с раствором уже опустел, а когда — без понятия. Меняю его на физраствор, добавляю антибиотики, не соблюдая никакого режима. Пусть будет слишком. Диарея — неприятная штука, но сепсис страшнее. А в том, что у мужчины заражение крови, я даже не сомневаюсь. У меня нет градусника — я его не нашла, — но это и к лучшему. Не желаю видеть цифры на нем, знать температуру у раненого — мне и без этого не по себе. Руки у него ледяные, а лоб горит и каждый выдох обжигает жаром. Колю ему дротаверин и добавляю к капельнице пакет с парацетамолом — заодно снимет боль. Останавливаюсь, наткнувшись взглядом на банку с детским питанием.

На самом деле про эту банку я и не забывала. Разве можно забыть после долгой голодовки и больше не чувствовать отчаянной рези в переваривающем самого себя желудке? Провожу языком по зубам и сглатываю слюну со вкусом прокисшего молока. Мне все равно, что оно прокисло — подойдет любой вкус, даже такой.

Наверное, мысли о еде теперь всегда будут крутиться в моей голове, что бы ни случилось, как бы я ни жила, что бы ни делала и о чем бы ни думала. До самой смерти. Но я на ногах. Кое-как, но стою на них, а мужчина умирает. Поэтому отодвигаю желание поесть на задний план, представляя, как набью живот позже, когда закончу.

Но теперь, когда банка попалась мне на глаза, чувство бесконечного голода борется во мне с беспокойством о пациенте. И, увы, побеждает.

Я сдаюсь. Хватаю банку и закидываю в себя очередную порцию порошка, запивая его физраствором из пакета с отгрызенным ушком. С наслаждением жую, сгорая со стыда и оправдываясь тем, что сама еле жива, что мне нужны силы, чтобы заботиться о больном, чтобы выбраться из подземелья — второе правило выживания, — но это звучит так жалко. Знаю: оправдания придуманы для тех, у кого нет принципов и силы воли, а я не считала себя такой. Но сейчас… У меня даже руки трясутся, так хочу есть, и ничего с собой поделать не могу.