Книга Императрица, страница 175 – Юлия Белова

В полумраке комнаты королева сидела у окна, глядя в бездонное небо. Ни одна свеча не горела — лишь лунный свет и россыпь звёзд освещали её лицо, придавая ему призрачную бледность. Даже сюда, сквозь толстые стены и тяжёлые портьеры, доносились отголоски веселья: раскаты смеха, звон хрусталя, гул голосов, опьяневших от вина и страха. Эти звуки казались ей насмешкой судьбы.

Когда-то, ещё в юности, когда поведение Григориана стало невыносимым, она решилась на отчаянный шаг: тайком покинула дворец и вернулась в отчий дом. Под проливным дождём, с распухшими от слёз глазами, она упала к ногам отца, умоляя расторгнуть этот брак, позволить ей вернуться. Она рассказывала ему, как несчастна, как каждый день во дворце становится для неё пыткой. Но в ответ она увидела лишь ледяной холод в его взгляде. Вместо помощи он накричал на неё и ударил по щеке. «Место королевы — это честь для тебя!» — прогремел он тогда, запрещая даже думать о разводе. Он не хотел слышать о её боли — он видел в ней лишь инструмент, скрепляющий союз двух домов.

Единственным, кто в тот дождливый день протянул ей руку, был её младший брат. Но сердце Эриэллы к тому моменту уже успело окаменеть от обиды и унижения, и она отвергла его помощь. С тех пор он раз за разом пытался достучаться до неё, но она сознательно обрубила все связи с семьёй. Даже когда отец умер, а брат стал маркизом, он не оставлял попыток хоть чем‑то облегчить её участь.

Теперь, оглядываясь назад, она всё чаще задавалась горьким вопросом: не лишила ли её гордость единственного шанса на спасение? Может, если бы она приняла тогда его руку, ей не пришлось бы столько лет терпеть этот кошмар? Но сейчас было уже поздно. По приказу Григориана её брат командовал войсками на фронте, ведя битву против Аркахаллы. Не было ли это продуманным ходом короля — убрать подальше единственного человека, который мог бы стать для неё опорой? Брат никогда не скрывал своего презрения к тому, как обращаются с его сестрой, и всё равно продолжал оплачивать бесконечные счета, которые король присылал ему. Он верил, что эти деньги хоть как‑то помогут Эриэлле и племяннику. Он даже не догадывался, что ни одна монета из этих сумм так и не дошла до них.

Королева сидела неподвижно, будто сама превратилась в изваяние. Лунный свет выхватывал из темноты тёмный, налившийся кровью синяк на её левой щеке — молчаливое свидетельство «любви» короля.

Тихий стук в дверь прозвучал в тишине, как удар молотка по стеклу. Эриэлла даже не повернула головы. Она не хотела никого видеть, не хотела ни слов утешения, ни пустых вопросов о самочувствии.

— Я же сказала не беспокоить меня, — устало, почти безжизненно отозвалась она.

Но вместо привычной служанки в комнату скользнула фигура, которую она ожидала увидеть меньше всего.

— Прошу прощения, ваше величество, но дело не терпит отлагательств, — раздался голос Айлин.

На мгновение в груди королевы вспыхнул гнев — горячий, обжигающий, готовый выплеснуться в крике. Ей хотелось, чтобы эта девушка, любимая фаворитка короля, испытала хоть малую долю той боли, что терзала её саму. Хотелось видеть её сломленной, униженной. Но пламя тут же погасло, едва она взглянула на неё. Ведь, если быть честной, Айлин никогда не делала ей зла. Она всегда держалась вежливо, никогда не шла против приказов королевы, не плела интриг у неё за спиной. Она просто была той, кого выбрал король. А корень всех её бед — не эта девушка, а сам Григориан Лиффинстен. Он был источником всех ран, всех унижений. Он — её муж и отец её ребёнка — причинил ей больше боли, чем кто‑либо другой.