Онлайн книга «Утаенный меч»
|
— Я так и знал… – прохрипел Ермолай, – что обертун. Ну, давай, Ильяшка, рубаху порви, перевяжи, а не то кровью истеку… Беда знахарей – на себе самом раны заговаривать нельзя. Глава 2 Со двора донесся вой – низкий и тоскливый. Агнея и Елеса вздрогнули и переглянулись, невольно вытаращив глаза: их пес не мог так выть. Бросив стряпню, обе выбежали на крыльцо, не одевшись. И увидели Балабола: огромный белый заяц сидел по-собачьи и выл, подняв морду к хмурому небу. Такой тоскливый и пронзительный вой не зря называется «как по покойнику» – в нем звучит ужас и бессилие перед смертью, схватившей жертву. — Замолкни! – в испуге закричала Елеса: так и виделось, как на этот вой сбегается все Милово. – Что ты вопишь, что случилось? — Беда бедовая, горе горькое! – завопил Балабол, утирая лапой слезы на морде. – Ермолаюшка, хозяин наш ласковый… — Что? – разом взвизгнули Агнея и Елеса. И Балабол завел в ответ: Ново чудушко у нас да обчудилося, Ново диво объявилося, Велико несчастьице случилося! Что же ты, кормилец родной тятенька, Уж мы ждали-то, победные головушки, Мы тебя домой по-старому, по-прежнему, Уж мы день ждали по праведному солнышку, Уж мы ночью-то по светлому по месяцу! Не клонил сон наши младые головушки, Уж мы сидели под косивчатым окошечком, Выходили мы на широку на уличку, Мы смотрели-то во чистоё во полюшко, По путистой мы смотрели по дороженьке — Не увидим ли ступистоей лошадушки, Не прикатятся ли санки самокатные, Не приедет ли кормилец родной батюшко; И не могли дождать победноей головушки… В первые мгновения опешив, Агнея с Елесой слушали погребальный плач, а Балабол исполнял его во всю голову: зажмурив глаза и подвывая. — Прекрати, довольно! – закричала Елеса, чуть опомнившись. – Что случилось? Где отец? Где Ильяшка! Да говори же ты человеческим голосом, чудо ты… начудилое! А тот продолжал свое: Привез-то я к нам весточку нерадостну, Крепко спит родитель-батюшка, С крепка сну долго не пробудится. Он не встанет на резвые на ноженьки! Не приедет кормилец родной батюшка, Домой в свое хоромное строеньице, По-старому жить с нами, по-прежнему! Нету душеньки в его да во белых грудях, Нет во резвыих во ноженьках стояньица, Нет во белыих во рученьках маханьица, Нет во ясныих очах да мигованьица, Уж застоялся-то речист язык в устах да во медовыих, Добрым людюшкам на сдивленьицо, Роду-племени всему да на сумленьицо, Нам-то, бедныим несчастныим горюшицам, На великую тоску да на досадушку! Елеса переменилась в лице. Балабол, триста лет проведя на жальнике, на меже того и этого света, погребальных причитаний наслушался и мог так тянуть хоть до завтра. Спрыгнув с крыльца, Елеса подскочила к нему и схватила за ухо. — Отвечай! Что с отцом, где он? — На своей лежит он на заимушке, сам в кровавых ранах горько мается! — На заимке? Он ранен? Елеса перевела взгляд на мать; Агнея стояла на крыльце, бледная и испуганная. — Надо бежать. – Елеса подошла к ней, иначе мать не услышала бы ее за причитаниями Балабола. – От этого чуда толку не добиться. Я побегу сейчас, а ты собери что надо и приходи. Агнея кивнула. Елеса метнулась в избу, схватила кожух, напялила его на ходу и бегом побежала через село. Балабол мчался за ней, продолжая причитать. Едва скользнув за первые деревья опушки, так чтобы ее не могли увидеть с поля, Елеса совершила прыжок вперед и дальше помчалась зайцем – только белое пятно хвоста мелькало. |