Онлайн книга «Утаенный меч»
|
Но Апракса не замечала этих взглядов. Ей не было дела до толпы, да и всего рода человеческого. Феофания не вышла, спряталась, как жаба под корягу, и она, молодая Романова княгиня, держалась как единственная госпожа, чью честь и власть никто не оспаривает. Даже Роман не поднимал перед ней глаз, и в это утро Апракса впервые ощутила в своих руках признаки той силы, которая могла бы сделать ее в Плечееве второй Феофанией, владычицей и над городом, и над мужем. При встрече перед крыльцом, в окружении бояр и отроков, Апракса окинула Романа изучающим, холодным взглядом. Будто сравнивала с кем-то. Потом улыбнулась, но не ему, а своим мыслям, и Романа кольнуло неприятное чувство, что в мыслях княгиня молодая ему чести не воздает. Возможно, это и заставило его прислушаться, когда после обедни боярыня Лексана Богуславна решительно к нему приступила. Роман чувствовал себя как человек, которого злобный зверь теснит в огонь. Страшен был терем Апраксы – где жена-мертвеница миловалась с бесом; страшен был и Плечеев, уже без стеснения требовавший, чтобы он, князь, взялся за эту беду, пока не погибла вся земля Плечеевская. Это же требование он слышал в смутном ропоте голосов, по большей части женских, когда в окружении отроков-бережатых шел через площадь к Борису и Глебу. Но Роман с детства привык к мысли, что он за все в ответе и переложить свои заботы не на кого. Терем Апраксы виделся ему преддверием пекла, но впереди уже мелькали Святки, и ничего не оставалось, кроме как сцепить зубы и шагнуть туда. — Пойди к ней, Романя! – молил его Всеволод, слышавший, что говорила Лексана. – Не саблей же ее рубить! А если потом оживить не сумеем? И как Святославу вронскому объяснять, почему молодую жену зарубил? Тот сразу полки соберет и войной пойдет, да и весь род рязанский с ним. Хорошее выйдет замирение! — Свяченой водой… — Свяченая вода в любой церквушке есть, но что-то я не слышал, чтобы от нее мертвецы оживали. Оживляет не вода, а только воля божия. Святым угодником надо быть, чтобы побрызгал и оживил! — Что-то Волчий Сват на святого не похож. — Так он небось и наврал, как воз наклал. — А если он правду сказал: уж коли змий возле бабы угнездился, то мужу там места нет! – сорвался Роман, сам стыдясь этих опасений, что отдавали трусостью. – Ляжешь с ней – а он явится и задушит. Может, я у нее третий муж, а змий так за ней и таскается! У меня нет брата на том свете, чтобы с огненным мечом стоял! — Я бы постоял с каким хочешь мечом! Да только где… – Всеволод запнулся. – Я, Романя, еще кое-что выведал. Он, Ваула, утром передал, как уходил: мол, где такой меч взять, чтобы змия рубил, он не знает, а знает сам змий. И пусть, мол, та женка, к кому он летает, у него выведает. Не хочешь у нее оставаться, не надо. Но хоть вели спросить, где погибель змиева. Может, враг наш сам выдаст. Они ведь, бесы, хитры, да не умны. Говорят так… Темнело, когда Богдалец пришел в покои Апраксы и передал просьбу от князя с ней повидаться. Апракса ответила благосклонно, и Романа ввели в переднюю горницу, ярко освещенную восковыми свечами в серебряных подсвечниках на стенах и на столе под скатертью малинового шелка. Апракса сидела на лавке, уже не в том платье, в каком ходила к обедне, но тоже богатом, брусничном, вышитом золотыми цветами, с длинными золочеными рясками на очелье. В руках с искрящимися перстнями держала шелковый платочек. Глядя ей в лицо, Роман с трудом ее узнавал. Пятна румянца на щеках казались следами от огненных змиевых поцелуев, в глазах горели искры змиева огня. То ли недуг ее изменил, то ли печали, а может, ожидаемое дитя-змиевич, но вместо юной девушки с умным и дружелюбным взглядом перед ним сидела взрослая женщина, а в глазах ее вместо прежнего трепетного уважения светилось презрение и… жалость? |