Книга Утаенный меч, страница 67 – Елизавета Дворецкая

Не диво, что лов у Романа не задался. В ясный день дружина легко добралась до глядеевских угодий, но мысли всех были заняты не столько дичью, сколько вчерашними россказнями Ваулы Волчьего Свата. «Тоже порядочная была дичь!» – ворчал Всеволод, но даже младший князь принял эти россказни близко к сердцу и напрасно изображал безмятежность. Роман только и думал об услышанном. Хитрец Ваула не просто так болтал – он знал, о чем его хотят спросить. И дал ответ. Но как применить его к делу? Если Апракса изначально была мертвой и видимость жизнь в ней поддерживает нечистый, то где взять икону святого или апостола, чтобы сказала ему: «Изыди!» Куда, в какие монастыри везти возлюбленную змия? Об этом можно было посоветоваться с владыкой, но тогда придется выложить всю правду. А что до другого способа…

Сидя напротив Апраксы, скользя взглядом по ее драгоценным ряскам, золотому шитью платья, Роман очень ясно представлял, как берет саблю и рубит эту женщину сверху вниз, чтобы напополам. И как полезут из тела разные гады, в которых обратится нечистый…

— Как здоровье матушки Феофании Ростиславны? – спросила Апракса, и Роман опомнился: напросился в гости, а сидит молчит, как пень. – Что же она к пению не вышла ради праздника?

— Печальные у нас праздники выходят. – Роман бросил на жену беглый взгляд, собираясь с духом. – Хворает наша бабка. А виной тому… огненный змий.

— Вот как? – Апракса широко раскрыла глаза в показном удивлении. – Не старовата ли Феофания Ростиславна для таких гостей? Твоего деда уж лет тридцать на свете нет? Неужели все тоскует? От этого верное средство есть – позвать попа умного, чтобы отчитал. Недели за три, говорят, отчитывают.

Любой бы рассмеялся предположению, что богомольная старуха Феофания зазывает к себе змия любострастными помыслами. Но у Романа душа загорелась: своей хладнокровной насмешкой Апракса оскорбила бабку, а сама, как видно, не боится и не стыдится говорить о своем бесовском любовнике.

— Я другой способ слыхал. – Роман прямо глянул в лицо Апраксе, его глаза вспыхнули, и она почти узнала того Романа, которого полюбила во Вронске. – Взять саблю вострую да разрубить напополам ту женку, которой нечистый дух владеет! Как полезут из нее змеи и гады всякие, в них нечистый дух выйдет.

— Станешь свою бабку рубить? – Апракса двинула углом рта, показывая усмешку.

Несколько мгновений они сверлили друг друга глазами. Роман видел, что она поняла намек, но ничуть не боится. Так живая она или нет?

— Апракса… – Роман зажмурился и потер глаза. Сказать прямо ему уже было легче, чем дальше умалчивать, кружить и таиться. – Весь Плечеев о змие знает. И куда он летает, знает. Ты душу свою губишь и мою честь… Весь дом наш… Хоть ради отца и матери твоих… Изгони ты этого гада летучего. Если ты живая… крещеная душа…

— А ты не верил? – тихо спросила Апракса. – Ты с первой ночи думал, что я мертвая? Боялся, что я тебя съем?

«Добрый молодец, я тебя съем!»

Каждую жилку и мышцу Романа пронзил холод и ощущение собственной хрупкости, будто его тело превратилось в тонкую льдинку. Как понимать эти слова – как признание, что он был прав? Как опровержение? Он жаждал знать это, но не мог заставить себя поднять на нее глаза, будто взгляд приколотили к полу. Ее голос звучал негромко и равнодушно. Так, должно быть, разоблаченная нечисть говорит свое: «А, догадался…» Взгляни он сейчас на нее – вместо человеческого лица увидит череп.