Книга Обреченный венец, страница 149 – Елизавета Дворецкая

— Елкин пень…

Отбросив одеяло, Всеволод соскочил с лавки, в три шага пересек тесную горницу, положил руку брату на плечо. Морок это, что ли? А если нет…

Нет, не морок. Роман и правда был здесь и от его прикосновения проснулся. Сел, моргая.

— Ты чего здесь, Романя? – страшным шепотом спросил Всеволод. – А как же жена молодая? Ты же с ней должен быть! Венцы сняты…

И сам подумал: а не приснилась ли ему вся братова свадьба? Может, и нет у Романа никакой жены молодой! Но тогда почему лежит одетый?

Роман вздрогнул, огляделся. Увидел, где находится, и несколько расслабился.

— Ты почему здесь? – допытывался Всеволод. – Что случилось? Апракса твоя Святославна… С ней все хорошо? Или неладно что?

Роман опять вздрогнул и снял его руку со своего плеча. И прошептал умоляюще:

— Молчи… Ради Христа – молчи только…

Рано утром, едва светало, Апраксу разбудил осторожный стук в дверь. Она не отозвалась, усталая и ко всему равнодушная. В дверь еще поскреблись, потом в горницу осторожно просунулась Вариса – челядинка, привезенная из Вронска в числе прочего приданого. Оглядевшись и не найдя господина князя ни в постели, ни в горнице, она проникла внутрь, на цыпочках прокралась к лежанке и позвала:

— Госпожа! Подниматься тебе надобно. Меня Лиска разбудила, девка старой княгини, а ее сама старая княгиня послала тебя будить. Спускайся, она тебя поведет хозяйство смотреть.

Апракса встала, с безразличием позволила себя одеть и причесать, покрыть уложенные вокруг головы косы повоем и убрусом. Феофания ждала ее на высоком внешнем крыльце.

— Здравствуй, матушка Феофания! – Апракса поклонилась, слегка ежась от рассветной прохлады. – Изволила меня позвать?

Совсем недавно, после возвращения от венца, она по обычаю просила позволения называть матушкой ту, которую называл матушкой ее муж.

Этим утром, наедине с чужой морщинистой старухой, хмуро взиравшей на нее из-под низко надвинутого повоя, Апракса с печалью осознала: праздники кончились, началась жизнь. Заботы по чужому дому, вдали от родных. Ее новая жизнь. Но где же любовь мужа молодого – та, что должна была сделать эту жизнь лучше прежней?

— Да уж изволила! – Феофания покачала головой, будто отмечая какой-то недосмотр, но не свой, а Апраксы. – Потехе – краткий час, а делу – долгое время. Отгуляли свадьбу, пора за работу приниматься. Я теперь здесь надолго не задержусь, меня уже в обители ждут, келлию готовят. На перине разлеживаться некогда, здесь тебе не у батюшки, где матушка за всем следила и вам готовое подносила. Примечай, что и как, скоро будешь сама управляться, весь дом кормить и приглядывать.

Апракса и во Вронске не имела привычки разлеживаться на перинах – такого упрека скорее заслуживала Мария. Та на ее месте сейчас сочла бы себя оскорбленной недружелюбным тоном и хмурым взглядом бледной, осунувшейся старухи, из которой долгое празднование выжало остатки сил, но Апракса смолчала и даже в душе не возмутилась. Ее томила забота куда худшая. Спустившись вслед за старой княгиней из верхних сеней во двор, украдкой бросала взгляды на ее лицо, пытаясь угадать: она знает? Знает, что внук, то есть Роман, не ночевал с молодой женой? Чутье говорило: да, знает. Но не скажет ничего. А ей бы и стоило внуку указать: женился, так живи с женой, не прячься невесть где. Но нет. Ради помощи Апраксе старуха вмешиваться не станет. Та лишь сейчас заговорила с ней так неласково, но Апракса с первой их встречи в доме Вивеи чувствовала, что Феофания – не друг ей.