Книга Обреченный венец, страница 45 – Елизавета Дворецкая

Апракса в удивлении раскрыла глаза – чему она не рада?

— Ты знай: коли нет твоей воли за меня идти, я силой не возьму, – твердо продолжал Роман. – Лучше уж сам в монастырь пойду, но чужой неволей свою волю не выкуплю.

— Я… – До Апраксы дошло, что он принимает ее за Марию – он ведь ни одной из них не видел, да и знает ли, сколько у Святослава дочерей? – Я не… не Мария… Это сестра моя старшая… А я – Апраксинья, за нею… И коли меня бы сватали, – она отважно улыбнулась, но сердце от ужаса перед собственной смелостью рвалось в ледяную бездну, – то я не стала бы отцовской воле противиться. Я себе за горе не сочла бы с тобой… под венец идти, по родительскому благословению. Ты, Роман Глебович… Кто положит душу свою за друзей своих, да? Ты ведь так сделал? Так и я бы…

Она хотела высказать все, что было на душе, чтобы выстроить из этих слов мост к его душе. Лишь несколько мгновений она смотрела на Романа, но его образ успел войти в ее душу и отпечататься в ней так прочно, словно был там от рождения. На первый взгляд она не поняла, а теперь уже видела: он красив, как сам благоверный Борис, и на его лице, исхудавшем от всех испытаний, отражаются отвага и благородство. Взгляд кажется немного отстраненным, но это оттого, что все внутренние силы сосредоточены на одной важной мысли. Он пожертвовал собой ради родичей, но то же самое он предложил сделать ради нее – пойти в иноки, но не принуждать ее к браку. Всем существом Апракса жаждала отплатить ему тем же – готова была отбросить страхи и вручить ему себя, чтобы избавить от неволи и от пострижения. Они же могут… соединить свои силы, слить свою готовность на жертвы ради ближних в единый поток, чтобы всем дать волю и мир. И если им это удастся – их ждет согласие и счастье.

Душа Апраксы была полна, глаза горели, только язык заплетался. Они смотрели друг другу в глаза: Роман пытался разобрать, так ли ее понял, а она – понял ли он что-нибудь. Потом Апракса, окончательно ужаснувшись своей дерзости, отвернулась и торопливо прошла мимо него, к выходу из храма, из полумрака в ясный свет летнего дня. Забыв про семенящую за ней Мамышиху, почти пробежала через площадь, во двор, проскакала по высокой лестнице в терем, забилась в горницу и рухнула лицом в подушку. Не было такого места, где она могла бы спрятаться – изумленный, потрясенный, восхищенный взгляд князя Романа тянулся за ней и не отстал бы, убеги она хоть на остров Буян.

Она не ошибалась: Роман неотступно думал о ней. Святослав разрешил ему выйти в ближайший к княжьему двору Благовещенский храм, куда и сам ходил с семьей, он пошел к обедне, надеясь, что людей соберется мало и на него не будут таращиться сотни любопытных глаз. Не рассчитывал встретить кого-то из княжеского семейства, но, едва Богдалец шепнул ему: «Вон Святослава дочь!» – подумал, что сам бог ее привел, чтобы он увидел ту, что может вывести его на волю. И увидел: девушку среднего роста, стройную, с чертами лица довольно правильными, хоть и не слишком тонкими. Вид княжны показался ему немного суровым, сосредоточенным – видно, что она привыкла к сдержанности и старается себя не уронить. Длинная русая коса, высокий овальный лоб, брови тонкие, темные. Очень русское лицо, подумал он, такая дева могла родиться и у князей, и у простых оратаев. Она как сама Русь, впитавшая и славян, и мещеру-мурому, в чьих потоках давно растворилась изначальная варяжская Рюрикова кровь. Только в светло-серых, немного льдистых глазах она еще сказывается.