Книга Обреченный венец, страница 80 – Елизавета Дворецкая

В те несколько лет, что Мирофа прожила в Милове, она не обращала на Ильяна внимания – только знала понаслышке, от баб, что пастух-то у нас совсем блажной, лентяй, бесстыдник. А тут в нем вдруг явилась такая сила, что Мирофа от изумления совсем растерялась – как если бы сам тот медведь заговорил с ней человеческим голосом.

— Ну ладно, будет тебе, очнись! – Ильян засмеялся и обнял ее, прижал к груди.

Мирофа не шевелилась, не противилась – чувствовала себя на каком-то другом свете, где все не так. Страх отпустил, в душе поднималась радость и уносила прочь от привычного образа мыслей. Серо-зеленые глаза Ильяна смотрели на нее с пристальным и в то же время ласковым вызовом, по губам расплывалась улыбка, открывая красивые белые зубы, словно он и сам был рад, что вызволил эту женщину из беды. Мирофа вдруг забыла и себя, и мужа-попа: показалось, что она снова девка, даже пуще того – что кроме них двоих на всем белом свете и людей-то нет, но это не пугало, а давало чувство воли и покоя. Ильян прижимал ее руку к своей груди, она ощущала сквозь рубаху тепло его тела и быстрый стук сердца. Этот стук был словно тайна, открытая ей одной. Завороженная его взглядом, улыбкой, это отрадой, которую несла его близость, она словно заснула с открытыми глазами. И не подумала возражать, когда Ильян наклонился и поцеловал ее; напротив, глубоко вздохнула, отпуская душу на волю, и закрыла глаза.

* * *

В облике зайца Елеса передвигалась раз в шесть быстрее, чем в человеческом, и добралась до заимки, заметно выиграв у солнца. Ермолай сидел на завалинке и неспешно чистил рыбу – на заре с озера принес. Перекувырнувшись, Елеса встала и оправила одежу и косу. Подержалась за глаза, привыкая к человеческому зрению.

— Здорово, дочка! – кивнул Ермолай

— И тебе здорово, батюшка. – Елеса подошла к нему, поклонилась.

Села рядом, прислонилась головой к плечу, знакомо пахнущему лесом, дымом, смолой и немного медом.

— Чего прискакала? Опять, что ли, волки гнались? – хмыкнул Ермолай.

— А что, – Елеса подняла голову и с надеждой взглянула на него, – ты что-то о них проведал? Не появлялись они опять?

С Ильина дня миновало три недели, но не пришло никаких вестей о тех парнях под волчьими шкурами. Ни в том облике, ни в другом они не дали о себе знать.

— Нет. Я так чую, сбросили они шкуры и к себе домой убрались.

Елеса вздохнула. Хорошо, что удалось снять чары. Но те двое за нее даже не помолятся. А если бы узнали – подумают, что она на них те шкуры и надела.

Да и бог сними, с чужими бедами. Свои бы разгрести.

— Беда у нас, батюшка.

— Беда? – Ермолай нахмурился. – Ильяшка чего начудил? Или мать?

В пристальном взгляде Ермолая, устремленном на дочь, было доверие и даже нечто от чувства товарищества: молодая девка, она казалась ему куда более толковой и надежной, чем Агнея, не говоря уж о Ильяне. Ермолай по-своему уважал ее и, главное, знал, что со временем причин для уважения должно стать больше.

— Ильяшка бычка успенского упустил, – с досадой пожаловалась Елеса. – На днях потерял его. Искал, не нашел, а того тем временем волки съели, одни косточки оставили. А до братчины едва седмица.

— Ах он худяк, чухомор! – выбранился Ермолай. – Одно звание, что пастух! Старый отопок за скотиной лучше углядел бы! Ужо я его вздую!