Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 89 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Одно я знаю точно: останавливаться не стану. Продолжу заниматься чем, что уже давно себе наметил.

Стану человеком, открывшим настоящую медицину для людей этого века. Таково моё решение.

Главный шаг я уже сделал. Сначала меня опередил Званцев, забрав мои бумаги.

Но теперь я опередил его, направив их в печать.

Посмотрим, кто в итоге окажется быстрее и правее!

* * *

Ночь с субботы на воскресенье выпала моя, дежурная.

Я люблю больницу ночью, хотя признаваться в этом странно. Днём она гудит и требует, ночью она дышит спокойно. Идёшь со свечой вдоль палаты и читаешь её ушами.

Вот ровный храп в два тона, это выздоравливающие, им сон нужен.

Вот сухое частое дыхание в углу, у чахоточного писаря опять к ночи температура поднялась, надо велеть обтереть.

Вот скрипнула койка, заворочался, застонал во сне больной с зудящей раной. Это можно проигнорировать, пока не возникла лихорадка. Заживает рана, вот он и мучится.

В дежурной коптила свеча, урчал самовар, и Никитин разливал чай на троих. Третьим сидел молоденький подлекарь, побаивающийся меня до немоты, и я полчаса пытался его разговорить как немого. И удалось! К чаю он оттаял.

— А правда, ваше благородие, что вы через трубку слышите, чем человек болен?

— Неправда. Через трубку я слышу, как он дышит и как стучит его сердце. А чем болен, приходится думать головой. Трубка думать не умеет, брат. И книжки не умеют. Думает только вот это место, — я постучал ему по лбу, и он расплылся. — Чему вас нынче учат?

— Латыни учат. Пиявкам. Бинтованию по фигурам, восьмёркой и колосом, — он загибал пальцы. — А спрашивать не велят. Спросишь, отчего да почему, так тебе говорят, мал ещё, делай, как показано.

— Запомни того, кто так говорит, и никогда не лечись у него сам. Вот тебе вся моя наука, — посоветовал я.

Пообещал я себе, что к неведению лекарей местных буду относиться спокойно. И до сих пор я верен своему слову. Но лекарские учителя, которые не велят задавать вопросы… Что ж, это чистые болваны, иным словом и не опишешь. Такие были в девятнадцатом веке, такие будут и в двадцать первом. Ленивцы, которые не хотят учить других.

Потому и дал такой совет.

Никитин рассмеялся над моим заявлением. Ночь шла своим чередом, со своими заботами, у которых нет имени в скорбных листах.

Свечей до утра оставалось в обрез, и я велел жечь по одной. Печь в женской палате дымила, пришлось будить сторожа и двигать вьюшку. В кладовой опять шуршало, и больничный кот, состоявший при Мариинской на негласном довольствии, отправился туда с видом чиновника, которого оторвали от бумаг.

Покой закончился в пятом часу. Четверо рабочих, мокрые от ночного труда, ворвались в приёмную комнату.

Как раз в это время ко мне и забежал подлекарь, чтобы сообщить о случившемся.

— Господин Салтыков! — воскликнул парень. — Там беда… Совсем беда с больным! Ругается мужик! Кровищи с него, как с борова, и…

И тут подлекарь рухнул без сознания.

А я понял, что получил разом двух пациентов.

Подлекаря я подхватил под мышки у самого порога, не дав ему разбить затылок о косяк. Парень обмяк весь разом, голова запрокинулась, и договорить про больного он так и не успел.

— Никитин, не суетись! — бросил я своему коллеге. Мы с ним уже перешли на «ты». Достаточно сблизились за последние месяцы. Правда, на работе он всё же ввиду своего статуса продолжал обращаться ко мне на «вы», так как того требовал этикет. — Он жив, просто обмер. Держи его ноги. Смотри не урони!