Книга Осень в Российской империи, страница 64 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Значит, есть, — спокойно согласился исправник.

Уточнив еще кое-какие детали, Павел и Владимир покинули исправника (к вящему его облегчению) и вышли на Большую Московскую улицу.

— Не почитал тебя защитником угнетенных рабочих, — неловко поддел приятеля поручик.

— Я им и не являюсь, — ответил Корсаков. — А вот упивающихся властью над чужими жизнями упырей не люблю.

— Что думаешь насчет гибели Курицына?

— То же, что и ты. Он явно бежал, спасаясь от преследования. В какой-то момент он решил или же его вынудили дать бой. Ранил своего преследователя. Отсюда серебристая лужа на земле и следы на его одежде.

— Значит, мы имеем дело с тварью^[6], — принялся размышлять вслух Постольский. — Вряд ли Курицын случайно нарвался на проклятое место и разбудил тамошние силы. Дух не оставил бы физических следов, только раны. Как в Дмитриевском училище. Нет, рабочего точно гнала тварь. Но какая… В документах моей службы ничего не сказано о серебряной крови. А в твоем архиве?

— Навскидку не припомню, — честно ответил Корсаков. — Но вопрос «Что его преследовало?» предлагаю отложить, ведь есть более важные.

— Например?

— Откуда он бежал? — ответил Владимир. — Для начала предлагаю найти его земляка, Федотова.

Фабрика Золотовых, что стояла на берегу Клязьмы, со стороны выглядела как целый городок из длинных кирпичных корпусов с высокими узкими окнами, за которыми днем и ночью гудели машины. Над крышами клубился дым из труб паровой котельной, а у ворот толпились рабочие: мужчины, женщины и даже подростки, спешившие на смену. Ряды прядильных машин тянулись десятками метров, и в их шуме отдельные голоса тонули, как в ревущем водопаде. На верхних этажах стояли ткацкие станы, а внизу — склады с кипами хлопка и рулонами готового полотна.

Войти в ворота мануфактуры, а затем еще и вызвать рабочего со смены вновь помогла бумага в руках Постольского. Корсаков даже не пытался разглядеть ее поближе — начальник Павла, безымянный жандармский полковник, умел выбирать формулировки и получать одобрение самых разных людей. Поэтому оставалось предположить, что там, в соответствии с популярным романом Александра Дюма, было написано что-то вроде: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства».^[7]

Еремей Федотов был худой, жилистый мужик, рано начавший седеть. Смотрел он исподлобья, с недоверием и оттаял только после того, как Корсаков и Постольский клятвенно пообещали ему, что не успокоятся, пока не найдут убийцу его друга.

— Да искать и не надо, все знают, кто это с Ванькой сотворил, — процедил Федотов.

— И кто же? — уточнил Павел.

— Знамо кто! Золотовы и сотворили.

— Почему ты так считаешь? — спросил Корсаков.

— Я? А при чем тут я? Все так думают. Только сказать боятся. Иначе следующими станут.

— Следующими?

— Пропащими, — пояснил Федотов. — Как Золотовы на фабрику приедут, осматривать, значит, так на следующий день кого-то недосчитаются.

— Недосчитаются? Почему?

— Золотовы забирают. Как и зачем — никто не знает, никто не видел. Да только не возвращались потом пропащие и весточек не слали.

— И что же, никто не обращал на это внимания?

— Обращали. Да только кушать всем хочется. На фабрике сотни рабочих. И каждый верит, что в этот раз старуха с косой выберет не его. А один пропащий в пару месяцев… Кто ж его хватится? Кто за него свечку поставит? И так можно голову сложить. Вчера вон один мальчонка сдуру решил нож о ремень заточить, да зацепился рукавом…