Книга Они были братьями. Часть 2, страница 45 – Артём Март

Рядом с муллой, чуть позади, сидел старейшина Гуль Мохаммад. Это был грузный пожилой мужчина с окладистой бородой, крашенной хной. Борода эта, длинная и рыжеватая на концах, резко контрастировала с седыми корнями волос и придавала ему вид человека, который следит за собой даже в бедности.

Одет он был в тёмно-синий чапан — простой, но чистый, без заплаток. В руках он держал молитвенные чётки из тёмного дерева. Пальцы его, узловатые и сухие, неторопливо перебирали бусины — не то от нервов, не то по многолетней привычке.

Справа от муллы устроился Хаджи Абдулла — отец того мальчика, которого ударил Саша. Он был крепок, коренаст, с широкими плечами и большими, натруженными руками. Борода его, чёрная, с проседью, была густой и жёсткой, как проволока. На лице застыло выражение угрюмой, сосредоточенной злости. Он не сводил с меня глаз и явно ждал только повода, чтобы снова начать кричать.

Рядом с ним сидели ещё двое.

Тот, что постарше, — почти старик, сутулый, с редкой седой бородой и узкими жилистыми руками — выглядел так, будто его привели сюда против воли. Он не смотрел на меня. Взгляд его был устремлён в пол, и только пальцы правой нервно поглаживали тонкую, как старый пергамент, кожу на кисти левой руки.

Второй, помоложе, был высок и жилист, с резкими чертами лица и воспалёнными глазами. Руки у него были большие, в шрамах — не то от работы с железом, не то от старого ранения. Он смотрел на меня с вызовом.

Я занял место напротив муллы. Стоун, освобождённый от пут, сел слева от меня, всё ещё разминая затёкшие запястья и с любопытством оглядываясь по сторонам. Перед встречей он успел постричься и побриться, переодеться в простую рубаху и штаны, что дал ему лекарь, и теперь выглядел почти что цивилизованным человеком.

Лекарь Абдул-Хаким пристроился справа, у самой стены, стараясь занимать как можно меньше места. Он то и дело облизывал губы и поправлял ворот чапана. Фокс остался стоять у двери. Автомат он оставил снаружи — таково было условие муллы, и я согласился.

В комнатке повисла тишина, густая, словно дым ладана. Мулла что-то негромко сказал, и лекарь, вздрогнув, перевёл:

— Уважаемый Саид-Мулла спрашивает, готовы ли мы начинать наш примирительный маджлис?

— Начинать кого? — шепнул мне Стоун.

— Маджлис, — буркнул Абдул-Хаким. — Это примирительные судебные переговоры в шариате.

— Суд мировой, — сказал я Стоуну.

— Чего? Что ещё за «мировой» суд? Это что ещё значит?

— Не бери в голову. Просто переводи, — ответил ему я и обратился к мулле: — Готовы.

Мулла открыл заседание короткой речью. Он не встал, не повышал голоса — просто заговорил. Остальные присутствующие терпеливо ждали, пока старик не закончит.

Стоун, тем не менее, перевёл:

— Он говорит, что собрал нас здесь, чтобы восстановить мир. Сначала будут говорить истцы. Потом ты. Потом он вынесет решение.

Я кивнул. Хаджи Абдулла сидел напротив, прямой как штырь. Его кулаки лежали на коленях, и он то и дело сжимал их и разжимал. Двое других отцов будто бы нервничали. Тот, что постарше, с редкой седой бородой, крутил сухими пальцами мельницу. Второй, помоложе, высокий и жилистый, с воспалёнными глазами, сидел, подавшись вперёд, и смотрел на меня с вызовом.

Мулла дал слово Хаджи Абдулле.

Тот встал. Заговорил громко и напористо. Его голос гудел под низким потолком. Он говорил долго. Несколько раз тыкал пальцем в мою сторону. Один раз — в сторону двери, намекая, видимо, на остальных моих людей. Стоун переводил, и в его голосе не было ни иронии, ни скуки — только холодная, деловая точность.