Книга Они были братьями. Часть 2, страница 48 – Артём Март

— Меня? — удивился Абдул-Хаким. — Но почему меня?

Когда Стоун перевел мои слова остальным, отцы парней, все как один принялись зло и возбужденно что-то кричать. Мулла, впрочем, быстро призвал их к порядку.

Его испуганный взгляд заметался от меня к мулле и обратно.

— Я… Я ведь… Я ведь не свидетель! — продолжил он, — я тут как лекарь! Я должен лишь установить, что у сыновей этих уважаемых людей действительно есть травмы, за которые можно требовать платы!

После лекарь заговорил уже на дари. Долго что-то объяснял мулле. Старик слушал молча и неподвижно. Лишь когда лекарь закончил, мулла чуть подался к старейшине и что-то шепнул ему на ухо. Старейшина ответил тем же.

— Какой смысл меня допрашивать? — снова заговорил Абдул-Хаким на русском, — я ведь ничего не знаю ни о каком оружии!

— А почему ты решил, — глянул я на него, — что я буду спрашивать тебя именно о нем?

Абдул-Хаким, казалось, аж вздрогнул от моего вопроса. Застыл на месте без движения.

— Ну… — замялся он.

Но я не дал ему закончить. Вместо этого обратился к мулле:

— Ну так что, уважаемый Саид-Мулла? Мне будет дозволено допросить этого человека?

Мулла мрачно опустил брови.

Я ткнул локтем Стоуна, ковырявшегося в ногтях, и тот вздрогнул. Потом зыркнул на меня и принялся переводить.

Когда перевел, здоровяк Хаджи Абдулла что-то сказал мулле. По тому я понял, что он явно возражал. Мулла же ничего ему не ответил. Он думал. Причем думал долго. Наконец заговорил.

— Этот дед говорит, — начал Стоун с таким видом, будто все происходящее окончательно ему надоело, — что целью этих переговоров является примирение. Он спрашивает, поспособствуют ли ответы лекаря тому, что примирение наступит? Или же они посеют между сторонами новый разлад?

Я ответил не сразу. Задумался на несколько мгновений.

Старик несомненно был хитер. Он прекрасно понимал, в какой щепетильной ситуации оказался. С одной стороны, он не может подмахивать этим троим без оглядки на нас. Мулла попросту опасается советских солдат. Не знает, как мы себя поведем, если он целиком и полностью займет позицию «потерпевших».

Да только эти самые потерпевшие — члены общины. И если мулла не станет отстаивать их интересы, это пошатнет его собственный авторитет.

Ну что ж. Мне это на руку. Я еще даже не начал допроса лекаря, а уже нащупал рычаг давления на муллу. И если я подберу правильные слова, ему придется занять нейтральную позицию. Придется балансировать между нашими и их интересами.

— Я слышал, — начал я, зыркнув на Стоуна, — ложь в мечети — это ложь не только человеку, но и Аллаху.

Стоун быстро понял намек и начал монотонно переводить мои слова.

— А лжесвидетельство на суде перед Всевышним в исламе — грех тягчайший. Так ли это, уважаемый Саид-Мулла?

Когда я замолчал, отцы, а особенно долговязый с воспаленными глазами, занервничали. Занервничал и старейшина. Он странно пошевелился и кашлянул. Лишь мулла остался невозмутим. Но сделал почему-то очень, ну прямо-таки очень скорбное лицо.

— Ты неплохо знаешь наши законы, молодой шурави, — ответил мулла через Стоуна.

— Отнюдь, — покачал я головой. — Но я кое-что знаю о законах общечеловеческих.

Мулла глянул на меня как-то благосклоннее. Кажется, даже сдержал улыбку.

— Потому я убежден, — продолжил я, — что примирение может наступить лишь через правду. И истину, которая остается в ее тени.