Книга Они были братьями. Часть 2, страница 5 – Артём Март

— Тяни! — рявкнул Фокс. — Просто тяни!

Горохов попытался встать. Попытался подняться, чтобы помочь остальным. Чтобы сделать хоть что-то.

Раненая нога отозвалась такой болью, что перед глазами всё поплыло. Он зашипел, упёрся ладонью в землю и остался сидеть. Стиснул зубы.

Сейчас он был совсем беспомощный. Бесполезный. Он был калека. И от этого ему стало мерзко.

— С-сука… — прохрипел Горохов себе под нос. Потом стиснул зубы.

А в следующее мгновение он услышал хлопки. Короткие и сухие, они раздавались гораздо ближе и отчетливее, чем выстрелы душманов.

Горохов поднял голову.

Это был Селихов. Он начал стрелять. Не для того, конечно, чтобы поразить врага. Горохов сразу это понял. Селихов хотел сбить их с толку. Заставить противника работать медленнее и переживать из-за шальной пули. Вот только ПМ на таком расстоянии был не лучшим выбором. Однако единственным, который Селихов мог сделать, чтобы выиграть время.

Горохов видел вспышки его ПМ. Прапорщик палил в темноту, пытаясь отогнать духов от троса.

«Не сдается, — вдруг пришла Горохову мысль. В этом хаосе, творящемся вокруг, мысль показалась Горохову какой-то странно спокойной. Обычной, как констатация факта. — Висит на волоске, а не сдается. Что-то делает. Что-то предпринимает».

И вдруг Горохов сам почувствовал спокойствие. Странное, необъяснимое. Он не знал, с чем это связано. Может, вид Селихова, остававшегося невозмутимым даже на волосок от смерти, заставил и его самого успокоиться? Если б спросили, Горохов бы не смог ответить.

«А толку-то? — думал Горохов. — Разве ж поможет ему его пистолетик против обрыва? Разве ж не позволит он душманам и дальше перепиливать канат?»

Потом он снова глянул на Селихова. Тот разрядил во врага еще два патрона и прекратил стрелять. Видимо, кончились патроны. Тогда Селихов совершенно спокойно сунул пистолет в кобуру и принялся методично перебирать руками по веревке, мало-помалу продвигаясь вперед.

— И все же… Лезет, — проговорил Горохов себе под нос. И собственный голос ему показался каким-то удивленным, что ли?

А потом Горохову стало неприятно. Если б его спросили, он бы не смог объяснить себе и другим, почему. А ответ-то был прост. Он видел, как Селихов не сдавался. Как на волосок от смерти сохранял спокойствие. Как не паниковал, не кричал. Как методично, несмотря ни на что, продолжал перебирать руками по канату. Как двигался к цели, понимая, что может не успеть.

И где-то в глубине души Горохов понимал — сам он сдался. Сдался, когда его арестовали. Сдался, когда перестал быть командиром первого стрелкового. Когда перестал быть собой. И бросил все попытки переделать себя заново.

За этим неприятным чувством пришло и другое — стыд. Непонятно откуда взявшийся. Едкий, такой, который Горохов не мог объяснить себе тоже. Но он стал буравить душу старшего сержанта, словно железное сверло трухлявую доску.

И это было невыносимо.

Горохов сжал зубы. Стиснул кулаки. Он смотрел на Селихова и уже не слышал, как тихо шептал:

— Давай, Саня. Давай, ну?

Шептал так, будто это он сам, а не Селихов полз там, под пулями, в темноте. Полз и не сдавался.

— Давай, чуть-чуть осталось…

Трос дёрнулся. Провис. Громила выматерился так, что даже ветер не смог заглушить его слов.

Горохов аж вздрогнул, увидев, как челнок Селихова просел, остановился на месте на несколько мгновений, а Селихов обернулся, глядя куда-то в темноту.