Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 29 – Марван Баргути

Это было всестороннее нападение не только на меня лично, но и на саму идею и смысл нашего сопротивления. Они пытались убить не человека, а символ; задушить не тело, а надежду. Да, это было нападение на волю к свободе и на клич палестинского народа: «Нет!» – который эхом разносился из каждого дома, из каждого разбитого сердца. Они хотели, чтобы этот клич затих в моей камере. Но он только зазвучал во мне громче.

В первые дни я сохранял полное молчание, и это была трудная задача, требующая невероятного напряжения. Молчание – это не отсутствие действия, а действие высшего порядка, когда вся энергия уходит внутрь, на удержание плотины против напора лжи и насилия. Тогда мои редкие, скупые ответы им были следующими: «Я избранный депутат Палестинского законодательного совета, и согласно международному праву и подписанным с вами соглашениям, вы не имеете права похищать и арестовывать меня на территории Палестинской администрации, и вы не имеете права допрашивать или судить меня. Вы – оккупанты, нарушающие свои же обязательства». И я сказал им: «Я член движения ФАТХ, и это не преступление, а политическая принадлежность, и это не даёт вам права стирать мои права и достоинство». Я намеренно вёл разговор в правовое поле, которого у них не было, противопоставляя их грубой силе хрупкую, но несокрушимую силу закона и международных норм, которые они попирали.

Я не пошёл навстречу их желанию зачитать большое количество показаний и признаний десятков, как они утверждали, активистов, которые якобы подтверждали, согласно их заявлениям, мою ответственность и руководство бригадами, а также снабжение их оружием и боеприпасами. Я отказывался слушать этот бред, зная, что каждое «признание» было вырвано в таких же камерах, под такими же пытками. Также я не согласился прочитать представленные ими бумаги и файлы, захваченные во время вторжения в учреждения и штаб-квартиры Палестинской национальной администрации – как военные, так и гражданские, и офисы фракций. Моя позиция заключалась в том, что эти бумаги не являются подлинными в том смысле, как их преподносят, они вырваны из контекста, а часто и просто сфальсифицированы. Признать их – значило признать право оккупанта грабить наши архивы и строить из обрывков наше обвинение.

Основной целью этих следственных раундов было, без сомнения, заставить меня раскрыть отношения с президентом Ясиром Арафатом, утверждая, что у них есть информация о том, что мне поручено руководство вооружённым сопротивлением, и что Арафат предоставил мне деньги, оружие и инструкции. И это был самый раздражающий и гневный момент для меня, потому что они пытались не просто получить информацию, а разрушить священную для палестинцев связь между лидером и народом, представить её как криминальный сговор. Они хотели, чтобы я своими устами опошлил и осквернил то, что для миллионов было символом единства и стойкости.

Следователи попытались в этом предложить соблазн, заявив, что сотрудничество в этом деле очень поможет мне на суде, что они могут сделать так, чтобы меня судили не как террориста, а как политика, и что это откроет путь к возможному освобождению в будущих обменах. Они говорили: «Ты же умный человек, Марван. Ты понимаешь, что дело не в тебе. Дело в нём. Помоги нам закончить это дело, и ты спасешь себя для будущего Палестины, для своей семьи». Это был яд, подслащенный ложными перспективами.