Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 31 – Марван Баргути

Нельзя верить ничему из сказанного следователем, потому что он намеренно говорит вещи, которые являются полуправдой, ложью или провокацией. Он скажет: «Твой товарищ Х уже всё рассказал, зачем тебе молчать?» – даже если товарищ Х не сказал ни слова. Он скажет: «Мы уже всё знаем, нам нужны лишь детали» – хотя они не знают ровным счётом ничего. То, что говорит заключённый во время допроса, даже в сердцах, даже под пытками, записывается, документируется, вырывается из контекста, преподносится в суд и используется в качестве признательного показания. Одно неосторожное слово, одна просьба, одна попытка оправдаться может быть превращена в улику. Поэтому лучшее – абсолютный ноль слов, относящихся к делу.

Я вынес усталость и угнетение, хотя прекрасно понимал, что оккупационное правительство решило арестовать и судить меня, полагая, что тем самым оно судит и осуждает интифаду и сопротивление, и что это ослабляет нашу справедливую и законную борьбу. Они хотели превратить суд над Марваном Баргути в суд над правом палестинского народа на сопротивление. Но они не учли, что я превращу этот суд в трибуну для обличения оккупации. Они думали о вердикте, а я думал об истории.

Я также знал, что все эти пытки не спасут меня от приговора к пожизненному заключению. Они написали об этом во всех газетах и СМИ с первых дней ареста. Приговор был предрешён политически, ещё до начала судебного фарса. Поэтому моё сопротивление на следствии было не попыткой избежать наказания, а борьбой за сохранение смысла. Если уж мне суждено сесть в тюрьму, я сяду в неё не как признавший свою вину преступник, а как непримиримый пленник войны, как солдат, отказавшийся капитулировать.

Моим решением было: отрубить себе руку для меня гораздо легче, чем написать одну букву или произнести одно слово, которое означало бы признание или капитуляцию перед волей палача. Физическая боль, даже увечье, проходимы и конечны. А моральное падение, пятно на совести – это рана, которая не заживает никогда, это измена самому себе и тем, кто верит в тебя. Рука может и не вырасти снова, но честь, однажды потерянная, не возвращается никогда.

Наше историческое и национальное право на эту землю – это истина, равная истине восхода и захода солнца и вращения Земли. Это аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. И это знание должно быть в сознании каждого борца, которого арестовывают и подвергают допросу: он должен понимать, что он противостоит не закону, не правосудию, а оккупанту, угнетателю, убийце и преступнику, который несёт ответственность за изгнание наших отцов и дедов, за разрушение их домов, городов и деревень, и за массовые убийства, которые он совершал на протяжении прошлых десятилетий… Он ответственен за Накбу, за непрекращающуюся катастрофу, которая постигла и продолжает постигать наш палестинский народ… Он – оккупант-узурпатор, чьё присутствие на нашей земле есть акт насилия сам по себе. Противостоять такому врагу – не преступление, а долг.

Арестованный борец должен ощущать чувство собственного достоинства и чести, должен преодолевать свои естественные переживания и эмоции, вызванные разлукой с семьёй, матерью, отцом, женой, детьми, братьями и друзьями… Тоска по ним будет разрывать сердце, но эта тоска должна превращаться не в слабость, а в дополнительную решимость: своим стойким поведением он защищает и их честь тоже. Он должен понимать, что тот, кто противостоит ему в камере допросов, не заслуживает уважения из-за его унижений и оскорблений; он заслуживает лишь холодного презрения. Он должен осознавать, что тот, кто перед ним, – не более чем преступник и убийца, одетый в мундир государства, и этот мундир не делает его действия законными или моральными.