Онлайн книга «Терновий путь»
|
Сжимала плечи тишина, дышала Смерть, в глаза заглядывала, душу выпить пыталась. Разрастался колючками морозец под кожей, жалил за горло, выкручивал колени и локти. Затянулись узелки, засветились красным, чёрным и зелёным, повалил за края миски белёсый дым, а сквозь него проступали очертания Терновки, не нынешней, не прошлой и пока не будущей. * * * Говорят, что кур доят. А ещё – что беда одна приходит и быстро-быстро разворачивается, страшась молитв, крестьянских заговоров и бабьих слёз. На деле – разгуливается по деревням от весны до весны, и чем больше беда, чем больше у неё помощников, тем кровавее выйдет гуляние. Так и эта. Пришла, повалила золочёный крест на церкви, а саму церкву спалила вместе с соседними домами. Полыхали сады рядом костров, хохотали солдаты в синих и зелёных мундирах, ржали кони, шума пугаясь. Коров, кур и прочую скотину увозили на телегах подальше, а следом и девок, хлопцев молодых, детей – всех, кто мог пригодиться, служить новым панам в далёких землях. А прочим же иная доля досталась – быстрая смерть или долгий голод. Бывали и те, кто стал помощи у нечисти искать – бросился в недра вод, в овраги мшистые, запрятался в тенета Водяника или Лесовика. И такие-то как раз выжили, только людской облик утратили. * * * Говорят, что если коровам дать заговорённые травы, то они целый год доиться будут и никакой ведьмин заговор им не помешает. А ещё – что будто бы можно на пороге беды, осени и зимы сходить к Лесовику, принести с собой дар щедрый и попросить у него заступничества. Всякий человек знает: худо им, нечистым, без людей, без деревень под боком. Никто молоком-маслом не поит, песни не поёт по весне, венки не развешивает, с русалками на Купалу не пляшет. Оттого и тоска такая берёт, что хоть вой ранней осенью, листву вздымай. А так-то, если попросить хорошо, если острые сосны золочёный купол в зелени запрячут, то не найдёт беда деревню – покружит-покружит по чаще, а затем выплюнет страшное ругательство на перекрёстке и полетит себе дальше, других людей искать, другую землю кровью поливать. * * * Колдовство прях в самое сердце забралось, оттого хвоей пахло, а изо рта болотная жижа лилась, в землю уходя. Тяжело дышала Акулина, хохотала Прасковья, руками всплёскивая – уж больно, видать, понравилось ей то, что показали. А они, три тени Параскевы, дунули морозным ветром в уши, сорвали с головы платок и пропали вместе с лунной водой и дарами. Только они двое, старухи-дуры, на перекрёстке и остались. — Ну што, довольна? – зыркнула Акулина на Прасковью. — Ой-ой, суседко! – весело заговорила та. – Я хохочу от того, што спасения в нас под боком лежить и сопыть, а мы его не выдилы. Как слепые куры ходылы! Аж до сестёр Иродовых сунулысь! Ой, не могу… И снова полился старушечий смех, хриплый, зябкий. Недобрым от него веяло, будто водой окатили и носом в землю сырую ткнули. Ну да делать нечего – покачала головой Акулина, поправила платок, покрепче завязав, а затем выпрямила с оханьем спину и пошла домой, Прасковьи не дожидаясь. Захочет – и без неё воротится, уж тут-то дорогу подскажут, тем более на перекрёстке-то посветлело: улетел туман на белёсых крыльях, прогнал злой ветер облака, оставив кусок луны и перемигивающиеся звёзды. Да уж, не иномирье! Отступили чары, закрылся порог миров, зашили пряхи прорехи в ткани Параскевы прежде, чем развеяться по воздуху. |