Книга Терновий путь, страница 85 – Диана Чайковская

О смерти Панаса она старалась не думать. Нечего о том вспоминать, хотя мужик хороший был, добрый. Как Осенние Деды настанут, сходит на могилу, проведает, мёдом и квасом угостит, а теперь – нечего! С глаз долой – из сердца вон.

Помолилась Акулина у угла красного, шепнула заговор на удачу и пошла к лесу. Широкий узелок приятно оттягивал руку. Что ни говори, а славно насобирали. От такого дара никто не откажется, особенно на пороге зимы. Хрустели под ногами сосновые колючки, каштановая скорлупа, скрюченные листья, рыжел край леса, наливался оранжевым, к долгой спячке готовясь. А впереди растянулся широкий пень от дуба, что повалился ещё при прадедах. С тех пор на нём гостинцы Лесовику и оставляют.

Положила на него Акулина узелок, развязала со словами:

— От тобе, царь лесной, дары. Беры, пируй и землю нашу стережи, беду прогоны. Пусть встануть сосны и дубы, пусть замкнуть деревни так, штоб беда на крылах пролетела и не увыдила, не смогла подобраться, штоб ни одна жива душа по дорогам не прошла, пока горе, што от городе тянеться, не утыхнеть.

Выдохнула, дёрнула левым плечом и хотела было возвращаться, не оглядываясь, как вдруг из-за деревьев показались мавки. Замелькали белоснежные рубахи с червонным шитьём, зазвенели тоненькие, девичьи совсем, голоса:

– Выдилы-выдилы мы вашу беду, ходылы до отца, просылы за вас, за другых людей из деревень. И от каждой деревни он наказав девку прывесть, штоб лесовичью свадьбу сыграть и штоб на свадьбе той плясалы живые с неживыми, наши с вашими. Кто девку прыведёть и на свадьбу погуляеть – тому будеть стена из сосен, закрыта-перекрыта, без дорог, без людей, без ворожбы чужой, а кто откажеться – того беда оком накроеть и заберёть.

Неужто и тут никак без большой платы? Не станет ли роптать Стёпка куркульский? А остальные что скажут? Поп Михайло-то наверняка против будет, как бы грамоту писаную в город не отправил…

— Я передам старосте. Если согласыться, на неделе прыведём вам девку, – угрюмо произнесла Акулина.

Загоготали мавки, закружили у пня и понеслись в глубину леса, кто с мёдом, кто с хлебом, кто с молоком, а кто с ягодами и шерстью. Вдали, на тропках, ещё долго слышалось многоголосое «Агу-у! Агу-у!» – будто заблудился кто или мары из топей высунулись, оголодав по осени.

От леса Акулина пошла сразу к Стёпке. Чего тут тянуть, когда погибель в затылок дышит? Передала все слова мавок, угостилась мясным пирогом и супом с жирными галушками, а затем шёпотом добавила:

— Слушай сюдо, Стёпко. Тут и торговаться не надо, а то знаю я вас. До нас не жандармы идуть, не зима, не упыри всякие, а война с голодом, и цар лесной про то догадался. Он от ней спасёть нас, если девку прыведём, на свадьбе попляшем. Одна жизнь – а сколько спасём! Подумай!

Нахмурился Стёпка, кивнул легонько и хлебнул квасу, ещё не до конца понимая, какую страшную долю им готовят. Пусть-пусто, то на его же счастье. К утру поймёт, соберёт людей и рассудят всё как полагается. Мало ль в деревне хворых и тощих девок? Мало ль тех, кто ярмом висит на материнских шеях и никак не может слезть? Таких-то и замуж не берут, а тут вон целая ночка в почёте и славе. А там, глядишь, и с Лесовиком сладится, чай, не самый плохой жених. Не пьёт, бьёт изредка и только по делу, хозяйство своё знает, а что нечисть – ну так то бывает. И не за таких шли.