Книга Терновий путь, страница 84 – Диана Чайковская

А что дали, на что указали – то само перед носом вертелось. Тут уж Прасковья права была, хоть и горько то признавать, ох как горько!

Новым старостой стал Стёпка куркульский, что справно хозяйство вёл, не вынуждал батраков работать зазря, но и спуску не давал, в церкву ходил на все службы, попу Михайлу новый крест подарил после ярмарки. Вот ему-то Акулина и шепнула:

— Надо дары Лесовику собрать. Страшна беда будеть, не зря Панаса-то вбылы. Говорять, по деревням матери деток и мужиков прячуть по подполам.

Намёк Стёпка понял. Нахмурился, кивнул и прямиком на обедней службе громогласно произнёс:

— Лыхи часы насталы. Штоб беда снова до земле не прышла, надо собрать дары царю лесному. Кто што можеть прынесть, несить до бабы Кылыны.

Поп Михайлу аж побелел и перекрестился, следом – остальные. Зазвонили колокола, плеснуло солнце золота на иконостасы. Ох, не нравилась Богу эта затея! Гневаются на них небеса невесть за что, ну и пусть. Лишь бы беда треклятая отворотилась и пропала, чтоб ей чихалось.

Загомонил люд, раскричались бабы – и всякому было любопытно, что же там за беда такая, что надо аж всей деревней дары Лесовику собирать. Акулина покривилась, хмыкнула, а затем добавила громко, звонко:

— А што за беда, то дело не ваше! Молитеся и собырайте дары, штом мимо пролетела, а то всякому худо будеть!

Затем перекрестилась и вышла за порог, не желая ничего объяснять. Такую ношу лучше в одиночку тащить, а то ведь – дети, бабы, молодки, девки, мужья, деды… Некоторые наверняка ещё помнят, каково оно, когда кровь льётся и каждый друг дружку режет: чик саблей по горлу – и нет кормильца, выживай как можешь. А бывало и так, что целый род разом, лишь бы врагу не отдать. Или ещё похуже. Нет! Не надо им того знать – пусть о проклятии каком-нибудь думают, о зиме морозной и упырях.

Вернулась Акулина в хату. Прасковьи-то и след простыл. Видать, пошла-полетела к себе – а может, ещё куда. Обиделась ли? А хоть бы и так! Пусть таится в Красном Гаю, пока рак на горе не засвистит.

«Переломало тебя», – подметила про себя.

Да уж, легла изморозь на сердце, высеребрила, лишний жар остудила – и вот, чистишь печку от копоти, ни о чём не беспокоишься почти, думы одну за другой не перебираешь, как округлые ягоды или ниточки. И лики святых не кажутся суровыми и страшными – ну писано и писано, мазано-перемазано кем-то – и что с того? Хоть кара, хоть не кара – всё одно помирать среди мисок, глечиков^[4], трав, под вой навьих или хруст снегов. Чего раньше ворожить боялась? Не понять теперь!

А люди меж тем в хату заходили, несли ржаной, пшеничный хлеб, солью присыпанный, кусочки сала, крынки с молоком, яйца, мёд, сушёные ягоды, клочки шерсти и льна. Сам Стёпка-то не поскупился – пришёл, положил на стол белоснежную бусину, аж залюбоваться охота! Акулина ему кивнула и добавила от себя россыпь лиловой ожины^[5], сладкой-сладкой, к ладоням липнущей – только недавно собрала, куст оборвав.

Осталось лишь сумерек дождаться, чтоб разлетелся багрянец по осеннему лесу, освежил запахи, плеснул капли тепла на влажную хвою. Акулина времени зря не теряла: лепила пироги, ставила тесто на завтрашнее утро, складывала травы, охапок к охапку, прошлась по огороду, сорвала поспевших яблок да ещё успела припарку к пояснице приложить, чтоб не разболелась на ночь глядя.