Книга Горицвет, страница 62 – Диана Чайковская

Нянюшка не осталась в стороне – обняла обоих и зарыдала со всей мочи. А Воислав стоял, окаменевший, и всё думал: лёгкая ткань – голова воина, заушницы и каменья потянут на две. Это ж сколько народу надобно перебить, чтобы целый терем жил-поживал да горя не знал? И платить не звериной кровью – живых людей бросать вместе с костями, брать помоложе, пока души пылают, а ума толком нет – и в битву или на охоту. А если вернутся с пустыми руками или побоятся – позорить, стыдить, изгонять на окраину, чтобы ели сплошь лебеду и не знали людской жизни.

Да, так заправлял их род. На этом держалась всякая власть, и Воислав был её частью. Одной паршивой головушкой большого чудовища. Таким он родился, таким и умрёт.

Нитки блёкли и надрывались. Не всем удавалось справляться с памятью и болью. Прошлой ночью двум витязям померещилась сеча. Оба схватились за мечи. Горяна хотела было вмешаться и заговорить оружие, но вдруг заметила: белоснежные нити – по одной на каждого – совсем почернели. Вот-вот оборвутся.

Так и вышло: померли. Первый проткнул второго, а после упал сам – сердце остановилось. Старший витязь, назвавшийся сотником, повелел натаскать хвороста и сжечь тела. Они ушли среди осенней позолоты, под бледнеющим лицом Хорса.

Андруш стал совсем смурным. Как ни пыталась Горяна отпаивать его мятой, бесполезно. У него и сил-то не было, чтобы на лошади ехать, – рухнул на дно телеги, сжался в комок вокруг своего креста, да так и остался лежать всю дорогу.

— Захворал? – любопытствовали витязи.

— Ага, – растерянно кивала Горяна.

Как же, как же. С виду-то здоров, кожа чистая, да и нить переливается белее снега. Она вздрогнула: а ведь раньше-то не видела так ясно! Айнэ-пряха учила её всматриваться вглубь да тянуть ладонь, чтобы дотронуться – ан нет, редко когда что-то получалось. Ах, и кричала навья ведьма! А теперь что выходит? Горяна осмотрела лицо Андруша, грудь – да, вот она, белеет и вьётся.

«Протяни руку, – зашептал вкрадчивый голосок, – только протяни и коснись. Тебе ведь ничего не стоит сделать это».

Она отползла на противоположный край телеги и вжала голову в подол, как нашкодившее дитя.

«Быть тебе пряхой», – сказал Див. Он не мог ошибиться. Кто угодно, только не навий страж. Согнётся спина, ослепнет одно око, чтобы получше видеть изнанку, язык мёртвых будет даваться лучше, чем живая речь, а после окаменеет сердце, и…

Нет, не бывать тому! Она не просто так вилась подле Андруша. Боялись дети Айнэ-пряхи новой веры и крестов, оттого и не нападали.

— Эй, – Горяна выпрямила ноги, легонько пнув его, – ты чего?

— Их боль сводит с ума, – пробормотал Андруш со всхлипом. – Понимаешь…

Он отряхнулся и откинул спутанные пряди за спину. Лицо было и впрямь заплаканным: под краснющими очами синела кожа, щёки стали серыми и немного впали. Ни дать ни взять – ходячий мертвяк!

— Их тела тут, – тихо продолжил Андруш, – но души… О, души остались на битве. Они переживают её каждый миг, слышат удары железа, крики, чувствуют запахи крови и гнили – и не все выдерживают. Некоторые… – он поморщился. Видать, припомнил прошлую ночь, – …сходят с ума быстро, другие – медленно. Но хуже, когда этого не происходит.

— Ты о чём? – Горяна сглотнула.

— Каким должен быть человек, чтобы ему нравилась война? – очи Андруша блеснули. – Подумай, Горяна. Много ли людского в том, кто остаётся в подобном аду и принимает его как простую жизнь или – хуже – рай?