Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 14 – Жорж Дюби

История Филиппа I показывает, что около 1100 г. в латинском христианском мире жестко противостояли друг другу две концепции брака. В то время достиг наивысшего накала спор, который, разрешившись, установил порядок, почти что в неизменном виде просуществовавший вплоть до наших дней, вплоть до новой фазы этого спора, до трансформаций, которые мы сегодня переживаем. Во времена короля Филиппа поиски решения происходили с трудом. Я ставлю перед собой задачу выяснить причины этой сложности, а также понять, каким образом решения находили. Поскольку рассматриваемый кризис был вызван к жизни тем же коллективным движением, что существенно преобразило социальную реальность – как действительную, так и идеальную, – поскольку мое настоящее исследование прямо продолжает предшествующее, посвященное трем «сословиям», ordres, функциональным категориям общества, дополняя его^[33], я ограничиваю себя теми же рамками: Северной Францией XI–XII вв. В этот раз, однако, я буду наблюдать за «добрым» обществом – за миром королей, принцев и рыцарей, – признавая, впрочем, что брачные практики и, возможно, обряды жителей деревень и небольших городков могли заметно отличаться от принятых у них. Работая над историческим трудом и совершая первый подход к намеченной мной проблеме, я должен себя ограничивать, ведь за пределами этой тонкой социальной прослойки царит непроглядный мрак.

Даже на этом уровне он остается весьма густым. К предмету моего исследования – матримониальным практикам – приблизиться очень сложно в силу трех основных причин. Прежде всего, потому что письменность была по-прежнему крайне мало распространена – по крайней мере такая, от которой ожидали, что она выдержит испытание временем. На письме закрепляли в первую очередь ритуалы, право, моральные принципы. Поэтому мне доступна почти исключительно поверхностная сторона дела, наиболее твердая часть идеологической оболочки, служащей оправданием для поступков, которые можно признать, и укрытием для тех, что нельзя. Одним словом, такие тексты носят исключительно прескриптивный характер. Во-вторых, все доступные мне свидетельства принадлежат, как я уже говорил, клирикам, то есть людям, а конкретно – мужчинам, соблюдающим целибат (на деле или делая вид), вынужденным по роду деятельности демонстрировать отвращение по отношению к сексуальности, по отношению к женщинам. Им никогда не приходилось вступать в брак (либо же они об этом умалчивают), а теория, которую они предлагают, призвана подкрепить их притязания на власть. В связи с этим их свидетельства, касающиеся вопросов любви, супружества, брачных практик и морали мирян, нельзя отнести к числу самых достоверных: в одних случаях священники пытаются показать, что мораль мирян идентична их морали, в других – вовсе отказываются признать ее существование, обвиняя мирян в безнравственности. Мне приходится смириться. Для того чтобы узнать что-либо о брачных практиках, я должен довольствоваться не одним лишь видимым, а, как правило, идти от обратного – от того, что осуждают священники и какие привычки они призывают отбросить. К счастью, в XI – начале XIII в. количество источников постепенно растет, а сами они становятся более подробными. Все более заметное обмирщение высокой культуры приводит к тому, что тексты все чаще сохраняют мысли и поступки рыцарей. Мое исследование будет выстроено в соответствии с этой хронологией, и чем дальше, тем больше подробностей и красок будет обретать его предмет. Я, впрочем, не надеюсь, что оно, не считая ряда формальных вещей, уйдет сильно дальше пересказа занимательных фактов. Наконец, третья причина: опасность анахронизма. Интерпретируя неоднозначные источники, я должен следить за тем, чтобы не перенести на прошлое, заполняя с помощью воображения пустые места, соображения, продиктованные настоящим. Люди, нравы которых я изучаю, – это мои предки; модели поведения, становление которых я пытаюсь проследить, продержались до моих дней; в брак, о котором я пишу, я вступал и сам – я не могу быть до конца уверен, что не принадлежу к той же идеологической системе, к которой мне следовало бы подходить критически. Меня беспокоит вопрос: действительно ли я беспристрастен? Мне необходимо постоянно себя одергивать, напоминать себе о том, что между мной и предметом моего исследования пролегает 1000 лет. Я должен признать, что туман времен непроницаемым покровом прячет от меня почти все, что мне хотелось бы увидеть.