Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 12 – Жорж Дюби

Ясно, что с этими требованиями не было солидарно большинство клириков того времени и того региона. Представим: чтобы благословить повторный брак короля, в Париже собрались все епископы, кроме одного, – трудно поверить, что все они были продажными, пройдохами и угодниками, что они проводили обряд, нисколько не возражая, из корыстных побуждений. Примем во внимание и то, сколь мало беспокоило их решение об отлучении короля, которое они аннулировали несмотря на возмущение и угрозы папы. Их мораль была иной. Она не требовала от них любой ценой развести Филиппа и Бертраду. О взглядах знати мы не знаем почти ничего. Можем ли мы предположить (предположить – поскольку ее интересы напрямую здесь не проявились), что знать в этом вопросе была более ригористичной? Для того чтобы ответить на этот вопрос отрицательно, достаточно понаблюдать за Гийомом Аквитанским, который выгнал кардиналов-реформаторов из своего города, и Фульком Анжуйским, пока тот еще не стал пешкой в игре папы. Что же до самого заинтересованного лица, Филиппа I, то как можно называть его «неблагочестивым» и невнимательным к тому, что беспрестанно втолковывал ему целый отряд священников, если они не отходили от него ни на шаг? Как можно обвинять его в небрежении королевским величеством, если он 12 лет день за днем противостоял ополчившимся на него могущественным феодалам, своим конкурентам? Ему пришлось пойти на формальные уступки, однако он не отказался от своей жены – жены, а не наложницы. Разве Филипп не следовал принципам – отличным от тех, которых придерживался Иво Шартрский, но от этого не менее строгим?

Я не хочу сказать, что любовь – amor – не играет здесь никакой роли. Я хочу сказать, что, разведясь с одной женой и взяв и оставив вторую, Филипп не поддался некой старческой прихоти – он руководствовался своей моралью. Мораль же эта была проникнута родовым чувством. Филипп ощущал на себе ответственность за наследие, за домен, за сеньории, которыми обладали его предки. За корону, входящую в это наследие, конечно, тоже, но в первую очередь – за свой род. Этот капитал, полученный от отца, он обязан был передать законному сыну. В 1092 г. у него был единственный сын 11 лет, а мальчики в этом возрасте склонны неожиданно умирать. Этот мальчик не отличался здоровьем, о чем пишет Сугерий: в биографии Людовика VI он упоминает о том, что Вильгельм Рыжий, английский король, «рассчитывал заполучить французское королевство, если вследствие некоего несчастья случится так, что единственный наследник умрет»^[30]. Филипп больше не мог ждать других детей от Берты. Время, чтобы с ней развестись, было удачным: человек, который 20 лет назад выдал за него Берту, граф Фландрии Роберт, доживал последние дни в монастыре Сен-Бертан, поэтому «ненависти»^[31] со стороны родственников бывшей жены можно было пока не опасаться. Впрочем, и не пришлось. Филипп взял себе Бертраду. Это был хороший выбор. В период серьезнейшего упадка капетингской монархии Филиппу требовалось не столько консолидировать ужавшийся домен, которым король с переменным успехом управлял из Парижа и Орлеана, не столько заводить успешные союзы с домами королевского происхождения, сколько устранить политические объединения, сформировавшиеся вокруг замков Иль-де-Франс и распространяющие свое влияние. Монфор был самым значимым замком на подходах со стороны Нормандии – на самом опасном направлении. Владел им Амори, брат Бертрады; сама же она по матери происходила от нормандских князей^[32], от Ричарда I, «пиратского графа». Эта женщина показала, что способна дать потомство: она родила мальчиков графу Анжу и трех детей Филиппу, двое из которых были мужского пола. Еще раз повторим: было необходимо, чтобы эти мальчики считались его законными детьми. Судьба королевского рода зависела от статуса спутницы Филиппа. Если бы она была простой наложницей, мальчики считались бы бастардами – к удовольствию противников Капетингов и Вильгельма Рыжего, который, по словам Сугерия, «ни во что не ставил наследственные права детей Бертрады». Если же второй брак будет считаться законным, опасность остаться без наследников отступает. Филипп мог легко удовлетворить влечение, которое у него, вероятно, было к Бертраде, любым другим образом – тем не менее он намеренно добивался того, чтобы их свадьба прошла ярко и была должным образом освящена. Пока его старший сын не начал физически крепнуть, Филипп даже для вида отказывался удалять от себя мать его младших сыновей. Быть может, взять эту женщину его побудила страсть, но оставить ее при себе несмотря ни на что его побуждал, несомненно, долг – долг правителя. Можно ли представить, что этот мужчина, которому перевалило за 50 – возраст, в котором умирали все без исключения французские короли этой эпохи, – не боялся преисподней?