Онлайн книга «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции»
|
Эта история оставила след в памяти. Полстолетия спустя, в 1138–1144 гг., аббат Сугерий работал над биографией Людовика VI. Она была составлена в апологетическом духе и оказала глубокое влияние на коллективную память французов: всякий раз, вспоминая об этом, они говорят, что Людовик VI, «отец коммун», был хорошим королем, а его отец Филипп I и сын Людовик VII – посредственными. Никчемность что одного, что другого проистекала из их чрезмерного увлечения женщинами. Восхваляя Людовика, своего старого друга, Сугерий намеренно выводил в черном свете его предшественника, которому и так не приходилось рассчитывать на теплый отзыв из Сен-Дени, ведь для своего захоронения он выбрал другое аббатство – Сен-Бенуа-сюр-Луар. Сугерий пишет, что от чести быть похороненным в Сен-Дени Филипп отказался из раскаяния, стыдясь своего поведения[26]. Аббат ничего не сообщает о втором браке короля, но проводит различие между Людовиком, рожденным от «весьма благородной супруги», и двумя его братьями. Сугерий подчеркивает, что их не следует считать истинными наследниками, а их мать – «графиню Анжу, super ducta (взятую вдобавок к другой жене)» – королевой. Вся значительная историография этой эпохи была англо-нормандской, а значит антикапетингской. Вильгельм Мальмсберийский изображает Филлипа человеком, одержимым поиском наслаждений. Он утверждает, что король изгнал со своего ложа первую жену, поскольку решил, что она «чересчур тучна»; затем его соблазнила Бертрада, лиходейка, зарвавшаяся, неверная жена. Король же, не в силах сопротивляться, отдался страсти, забыв выражение: «не уживаются и не терпят друг друга королевское величие и любовь»[27]. Amor – страсть, поглощающая мужчин без остатка. Король Франции совершил ошибку, не сумев обуздать страсть, и из-за женщины перестал вести себя так, как подобает суверену. Ордерик Виталий более строг к Бертраде: он называет ее похотливой и неверной. Она поймала в свои сети французского короля: «Прыткая наложница бросила неверного графа и прилепилась к неверному королю, оставаясь при нем до его смерти». Филипп не был новым Давидом – соблазнителем, чем короли иногда могут похвалиться. Он был новым Адамом, новым Самсоном или Соломоном – соблазненным, что пристало женщинам, но недостойно мужей; он погрузился в пучину блуда. Оставаясь глухим к увещеваниям епископов, «укоренившись в своем преступлении», «упорствуя в неправоте», «подвергаясь тлетворному влиянию измены», Филипп умер, измученный болезнью зубов[28]. Турские хронисты, в гораздо большей степени приверженные традиционной франкской морали, не считают, что король был настолько слабовольным. Хроника сеньоров Амбуаза передает инициативу Филиппу: пусть король похотлив и невоздержан, но соблазняет Бертраду именно он, обольщая ее и похищая затем под покровом ночи[29]. У всех историографов, писавших с тех пор, образ Филиппа, однако, остался прежним: похотливый немолодой мужчина, развалившийся на постели. Не будем забывать о том, что мы слышим лишь один голос из множества. Все суждения, вынесенные в ту пору, принадлежали священникам или монахам. Отзвуки этих суждений доходят до нас, поскольку были сочтены достойными записи. В то время Церковь обладала исключительной монополией на создание долговечных объектов культуры, способных сохраниться на протяжении столетий. Добавлю к этому, что священники и монахи не просто собирали и передавали информацию: они относились к числу наиболее образованных людей – иными словами, к представителям ученой, книжной, церковной культуры. Все они к тому же стремились придерживаться одной линии мысли, о чем свидетельствуют тексты, которые они сохраняли и копировали. Благодаря тому, что епископ Шартрский тщательно хранил свою переписку, мы можем понять, о чем думал он, но ничего не можем сказать о мыслях его санлисского собрата, благословившего второй брак Филиппа. Я вынужден рассматривать интересующий меня предмет – каким образом мыслили и жили воины – глазами священников (причем наиболее конформистских), глазами людей, которых Церковь сделала святыми (святым стал Иво Шартрский). Много ли было таких, кто во имя тех же принципов осуждал поведение короля как дурное и грешное, вредоносное для его души, тела и, более того, всего королевства? Нужно иметь в виду, что ригористы осуждали не то, что происходило между этими мужчиной и женщиной, не бесстыдство их связи, не его сексуальную распущенность – они осуждали способ, которым был заключен брак, то, каким образом появилась эта супружеская пара. Они осуждали то, что, по всеобщему мнению, было свадьбой – подобающей или нет. Их осуждение было бы куда менее суровым, если бы дело было обставлено иначе, если бы не было торжественной официальной церемонии, которая должна была подчиняться определенным правилам, – и неслыханное нарушение этих правил должно было повлечь за собой показательную кару. Поэтому во всех источниках, благодаря которым мы знаем об этой истории, какими бы отрывочными они ни были, всегда можно найти одно и то же: четкие требования ригористичной Церкви в сфере legitimum matrimonium, то есть «законного брака». |