Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 141 – Жорж Дюби

В рассматриваемый период подобная практика распространилась по всей Северной Франции и обрела такую популярность, что король Филипп, опасаясь, как бы она не подточила основы института феодальной службы, решил, что ее необходимо урегулировать. Что же касается браков сыновей, благодаря ряду завещаний крупных сеньоров мы видим, что, делая ставку одновременно на вассальные связи и деньги, женить их было проще. Так, в 1190 г. Рауль I де Куси готовился отправиться в Крестовый поход вместе с королем. Перед этим он разделил все свое имущество между сыновьями и дочерьми, строго придерживаясь принципа первородства: полученное им от отца наследство в полном объеме переходило его старшему сыну. Других своих сыновей, рыцарей, он тоже не оставил ни с чем, передав им недавно приобретенные сверх отцовского наследства имущество и земли, в частности распаханную целину. Им не запрещалось жениться, но в этом случае от них требовалось принести оммаж старшему брату. Уже выданные замуж дочери в завещании Рауля не упоминаются: свое приданое они уже получили. Ради той, что замуж выдана еще не была, отец открыл свои лари с серебром: ей назначалась рента – как и самому младшему сыну, которому была уготована церковная карьера, а значит, обучение в школах. Похожим образом распорядился наследством граф Эно Балдуин V. Второй его сын, имевший супругу, получил материнское наследство, за которое он должен был принести оммаж старшему брату. Для строптивого младшего сына, разъезжающего по турнирам, была установлена денежная рента, однако и за нее ему нужно было принести оммаж. Подобного рода держания – «фьеф-ренты» – было очень легко лишиться, но тем не менее оно, по видимости, давало возможность вступить в брак.

Конец XII в. стал временем ослабления напряженности. Главам зарождающегося государства было только на руку, что число благородных домов росло, что власть на местах, концентрировавшаяся вокруг древних замков, распылялась, что между их крупными вассалами и арьер-вассалами становилось меньше промежуточных звеньев, что, наконец, множилось число рыцарей, которых они считали своей самой надежной опорой. Они замечали умиротворяющее влияние новых матримониальных практик на последних. Этот эффект был обусловлен устранением неспокойной массы «молодежи» – воинов, положение которых, в сравнении с их старшими братьями, мало чем отличалось от положения бастардов. Они ходили с протянутой рукой и, если им представлялась возможность, не задумываясь похищали девушек, жениться на которых им не было позволено. Свою фрустрацию они компенсировали за счет морали, сформулированной исключительно для них, морали, превозносящей насилие и агрессивное стремление к независимости. Теперь поведение рыцарей соответствовало требованиям, которые Церковь предъявляла ко всем мирянам: они тоже налагали на себя узы брака. Для большинства из них «молодость» перестала быть «родом деятельности», сословием, рамки которого мужчина не мог покинуть до самой смерти, – она превратилась в очередной этап жизни, конец которого наступал в ту ночь, когда он подводил супругу к брачному ложу, когда он становился ответственным за благополучие своего собственного дома.

Времена молодости при этом рыцари, очевидно, вспоминали с ностальгией. В своем хвалебном сочинении Ламберт тоже высказывается в ее защиту. Желая угодить старому графу Балдуину II, он отмечает в «Истории», что, став вдовцом, тот нисколько не умерил свой пыл, преследуя девиц и овладевая ими, словно «молодой человек». Прославляя расчетливых отцов, чей авторитет эта самая расчетливость и поддерживала, подыскивавших в дальних краях лучших невест тем своим сыновьям, кому жениться было позволено, прославляя послушных и благочестивых дочерей, он прославляет тут же и сыновей, промышлявших похищениями женщин. С точки зрения морали глав семейств, похищение было преступлением; с точки зрения морали «бакалавров» – одним из наиболее доблестных деяний. Стоит, однако, иметь в виду, что в обществе, с каждым днем становящемся менее жестоким, соответствующим образом и это деяние приобретало все больше утонченности. Юному рыцарю теперь было неприлично овладевать благородной женщиной при помощи силы: ее благосклонность требовалось завоевать, одерживая славные победы на турнирах или выходя победителем в состязаниях другого рода – любовных. Турниры – чрезвычайно модные в то время – не только предоставляли молодым воинам возможность отточить боевые навыки и выпустить пар: они были еще и чем-то наподобие передвижных ярмарок, выставок мужей, пытавшихся продемонстрировать все свои достоинства взору дам и, разумеется, родичей дам. Ламберт утверждает, что все герои его хроники показывали выдающиеся результаты на турнирах, и если Арнульфу II, сеньору д'Ардр, удалось найти жену в столь славном роде сеньоров Алста (ему пришлось самому заниматься поиском супруги, поскольку его отец уже скончался, а дяди у него не было), то лишь потому, что вести о его турнирных подвигах дошли до главы этого рода, уступившего ему свою сестру^[305]. Еще более заметным образом мораль «молодежи» проявляется в выразительных описаниях ритуалов куртуазной любви. В «Истории» такие описания появляются в двух ключевых точках нарратива: в самом начале и в самом конце родословия Ламберт помещает фигуру молодого мужчины, странствующего рыцаря и соблазнителя.