Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 90 – Жорж Дюби

Подобные практики способствовали развитию родовой памяти, и без того живой. Папе Александру II это было хорошо известно. В 1059 г., дабы оправдать масштабы запрета, он заявил, что между людьми вплоть до седьмой степени родства существует природная caritas – «привязанность», и поэтому нет никакой необходимости заключать между ними какие-либо дополнительные союзы, а все существующие «разворачиваются и умещаются в памяти»^[211]. Переходя же из устной среды в письменную, воспоминания становились более ясными и конкретными. Таким образом, бессчетные процессы по поводу кровосмесительных браков в конце XI в. способствовали укреплению родового сознания. Это происходило одновременно с трансформацией представлений о структуре рода – от горизонтальной к вертикальной – среди знатных семейств рассматриваемого региона.

Эти родословия, подобные тем, что Иво Шартрский преподнес английскому королю, чтобы «королевское величество не позволило то, что оно должно преследовать»^[212], то есть кровосмесительный брак, демонстрируют, что такие браки часто заключались в предшествовавших поколениях, а прелаты были куда менее требовательны – некоторые из них стали более непреклонными, но лишь после 1075 г., в разгар реформационного движения. Они демонстрируют также, что крупные сеньоры не стеснялись брать в жены дочерей Генриха, короля Англии, рожденных не в законном браке, – напротив, они оспаривали их друг у друга^[213]. На мой взгляд, это доказывает, что, несмотря на осуждение клириков-реформаторов, высшая знать Нормандии конца XI в. вполне благосклонно относилась к бракам «периферийной зоны», к бракам «по датскому обычаю», а также к детям, рожденным в таких браках. Все понимали, что эти дети не смогут претендовать на наследство, но в них тем не менее текла кровь их предков, в случае дочерей Генриха – кровь короля. Едва ли подобное отношение сохранялось в одной лишь Нормандии: и король Людовик VI собирался жениться на внебрачной дочери маркиза Бонифация. Договор был уже заключен, но в дело вмешался Иво Шартрский, считавший, что этот брак унизил бы majestas – «королевское величие»^[214]: король не мог, вопреки «приличиям», сочетаться с девицей «подлого» происхождения, то есть рожденной вне законного брака. Те, кто взял на себя ответственность привести христиан к лучшему, по их словам, будущему, видели перед собой ряд практик, которых люди мирно придерживались на протяжении столетий. Эти практики, можно сказать, образовывали глухую стену, которую ригористичным священникам постепенно удалось разобрать силой слов и проклятий. Им, однако, долго не удавалось добиться того, чтобы сожительство и браки с бастардами тоже начали считаться «бесчестными». Обычай заключать браки с родственниками давался им еще труднее. Многие союзы, считавшиеся теперь инцестуальными, заключались в интересах линьяжа, и не меньшее их число формировалось в крупных домах случайно – вспомним, какое внимание уделялось в «Декрете» Бурхарда Вормсского промискуитету в знатных семействах. Эта же проблема беспокоила и Иво, о чем свидетельствуют три его письма.

Итак, один мужчина решил сознаться: до свадьбы он познал сестру своей супруги. Что теперь делать? Шесть свидетелей, принеся клятву, подтвердили его слова. Жена получила развод и удержала приданое – по словам Иво, «цену ее девства»^[215]. Другой случай: супруга якобы разделила ложе с двоюродным братом мужа (каялся вновь двоюродный брат, а не она сама). Ответ Иво: нужно найти дополнительных свидетелей, а женщина может снять с себя обвинение, принеся публичную клятву^[216]. Наконец, третий мужчина признался, что до свадьбы согрешил с матерью невесты, «осквернив ее снаружи». Аналогичное дело рассматривалось папой Урбаном, который позволение на развод не дал, поскольку disjonctio^[217] «дурно начавшегося или оскверненного брака» невозможно, если при этом не случилось совокупления. Поэтому в ответе Иво появляется любопытная деталь: «супруги становятся одной плотью посредством смешения тел (commixtio carnis), когда они обмениваются друг с другом семенем»^[218]. Итак, мы вновь убеждаемся в том, что знатным семействам была присуща известная внутренняя сексуальная свобода. Желая законно развестись с женой, мужчина мог покаяться в подобных прегрешениях и без труда найти свидетелей, готовых подтвердить его слова: кто из этих обитателей домов без внутренних стен не замечал хоть раз или не думал, что замечал, как благородная дружба между родственниками плавно перетекает в менее целомудренные формы?