Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 92 – Жорж Дюби

Мариологические вопросы становились в эти годы все более насущными: в это время распространялось почитание Марии-матери, в известной мере обусловленное, как мы могли убедиться на примере Гвиберта Ножанского, строгостью новых сексуальных запретов для священников, прославляющих непорочность, а также укреплением родовых структур, которое сопровождалось ростом престижа материнства. Мария же являла собой пример жены, что, вступив в полноценный брак и родив сына, сумела избежать порока. Она была примером идеальной супруги. Выстраивая модель добродетельного брака, священники опирались не только на слова самого Иисуса, но и на другие источники – канонические и апокрифические, – фокусировавшиеся на фигуре Сына Божьего.

Вопрос взаимоотношений Христа и Церкви также стал актуальным в это время, когда спал накал эсхатологических переживаний. Покуда земной мир существует – а его скорый конец уже не представлялся таким вероятным, – Иисус присутствует в нем посредством тех, кто несет его слово. Как мы должны мыслить societas – связь, установленную между, с одной стороны, тем, кто ныне восседает одесную Бога Отца, и, с другой стороны, его собратьями, людьми, которые в память о нем преломляют хлеб, которые, гораздо более многочисленные, этот хлеб едят и что-то невнятно бормочут? Мистические отношения Бога и человека можно выразить лишь через аналогию, отталкиваясь от человеческого опыта в других областях: например, от таких же пылких и почтительных отношений вассала и сеньора или – метафора еще более сильная и наглядная – отношений супруги с ее мужем, над ней господствующим, наказывающим и одаривающим.

Размышления подобного рода привели к необходимости уточнить понятие таинства. Соборы выступали центрами притяжения ученых людей, которые, в свою очередь, принимались за обучение клириков. Клирики же распространяли не только слово Божье, но и благодать, которая без их помощи, разумеется, не могла бы снизойти с небес на простой народ. В книгах, коими полнились епископские библиотеки после эпохи каролингского возрождения, они повсюду встречали слово «таинство» (sacramentum). Так, Августин пишет о «брачном таинстве»; «таинство» же он причисляет к трем достоинствам брака: «То, что велико во Христе и в Церкви, во всяком муже и всякой жене мало – и все же составляет таинство неразрушимого союза». По правде говоря, смысл этого слова был довольно размытым еще в сочинениях Отцов Церкви, и неприрученная мысль Высокого Средневековья большей ясности не добилась. В повседневном обиходе оно обозначало просто-напросто клятву, в свидетели которой призывался Бог и при произнесении которой нужно было прикоснуться к какому-либо сакральному объекту: кресту или реликвиям. В таком значении это слово естественным образом произносилось при проведении брачных обрядов. Впрочем, не только: во всех формулах и обрядах для освящения самых разных объектов оно также звучало, в том числе если требовалось освятить кольца или супружеское ложе. Наконец, образованные люди использовали слово sacramentum для обозначения знака, символа: Беренгарий, руководитель епископальной школы в Туре, в середине XI в. был обвинен в ереси в том числе за то, что, рассуждая о Писании, свел его к одному этому значению. Вызванные этой неоднозначностью громкие противоречия по понятным причинам побудили интеллектуалов той эпохи провести лексикографическую работу. Они активно ею занимались, однако в то время, когда Иво Шартрский составлял свой канонический свод, понятие таинства оставалось по-прежнему неопределенным: уместнее ли было пользоваться этим словом при заключении брака или принесении вассальной присяги? Кроме того, священников неотступно преследовала мысль о том, что брак относился к сфере плотского, а значит, по необходимости был порочным – поставить его в один ряд с крещением и евхаристией было трудно.