Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 93 – Жорж Дюби

Их неуверенность, однако, сходила на нет по мере того, как завершающие этапы брачной церемонии, в которых участвовал дух, слово, но не плоть, все чаще проводились перед входом в церковь и в присутствии священника. Способствовало этому и укрепление законодательной базы. С конца XI в. в канонические своды стали включаться тексты итальянского происхождения: предписания святого Амвросия, затрагивающие sponsalia – предписания римского права, касающиеся согласия супругов. Именно на них опирался Иво, стремясь четко разделить «обещание договора», формулу, которую полагалось произносить исключительно родичам супругов, и собственно брак, который могло скрепить только явно выраженное согласие жениха и невесты – в особенности последней. Клирики же, занимавшиеся комментированием Писания в соборной школе Лана, сформулировали различие между consensus de futuro – предварительным обручением и consensus de presenti – обручением, вступающим в силу моментально. Одновременно с этим Гильдеберт Лаварденский – собеседник Иво, которого тот особенно ценил, – отважился поставить брак в ряд других таинств, выделяя ему при этом почетное место: по его словам, «в граде Божием три таинства были установлены раньше прочих, и они же являются наиболее важными для искупления Сыновей Божиих: крещение, евхаристия и брак. Из трех этих таинств первейшее [то есть самое древнее] есть брак». Отметим, что sacramentum используется здесь уже не просто в смысле «знак», а обозначает некий способ проистечения благодати. Соответственно, к чему и ведет Гильдеберт, брак относится к сфере церковных законов и епископской юрисдикции, несмотря даже на телесное свое измерение.

Десятилетия, последовавшие за смертью Иво Шартрского, 1120–1150-е гг., ознаменовались расцветом не только монументального строительства (в это время началась реконструкция Сен-Дени, был выполнен тимпан Шартрского собора), но и богословской мысли. Опираясь на наиболее прозрачное значение слова sacramentum, связывая его с понятием «знак», клирикам удалось выработать более глубокое символическое значение брачного союза. Они отталкивались от метафоры: Церковь есть супруга Христа. Они связаны человеколюбием, любовью к ближнему (charité), или это скорее даже животворящая сила, проистекающая от супруга, которая возвышает супругу и приводит ее к спасению. Связь между ними – отнюдь не amor, порождаемая телом, а dilectio – любовь духа, снисходящая от супруга и являющаяся поэтому частью необходимой иерархии, что лежит в основании всего мира земного и утверждает главенство мужчины над женщиной. Вскоре после 1124 г. Гильдеберт Лаварденский – оратор замечательный, хотя и теряющийся иногда в дебрях своей диалектики, – попытался определить, что значит для брака обоюдное согласие супругов^[224]. Согласно Павлу и Матфею, раз соединившись, муж и жена не должны разлучаться до смерти. Почему? Потому что ни Христос, ни Церковь «не умирают»: взаимный обмен caritas между ними не может остановиться. Разве можно представить себе, что их «святейший и духовный» брак может быть расторгнут? Все это выступает означающим (designat) прочности плотского брака. Соответственно, «таинство есть не что иное, как прочность брака, ибо она есть знак [то есть символический эквивалент] сакральной вещи», проекция незримого на зримое. Брак, заключаемый людьми, является таинством, если он нерасторжим, если супруги способны поддерживать обмен caritas между собой до самой смерти, – в этом случае он занимает место в ряду установленных Господом святых обрядов, вместе с крещением и евхаристией. Ровно 100 лет назад, споря с еретиками, Герард, епископ Камбре, называл подобные рассуждения неразумными и святотатскими.