Книга Рядом с солью, страница 53 – Кэтрин Ваз

Мэри ответила – и это была слабость с ее стороны, – что они только приехали.

Она застала своего отца, кашляющего кровью, около экспериментальной прививки роз.

— Кэт-Кэт, я не слышал, как ты вошла, – сказал он, закапывая ногой в опилки красные брызги.

Аугусту ждал появления полевых цветов, которые, как он слышал, вырастут в прерии весной, еще через несколько месяцев, и повторял: «Наш шкаф с красками снова появится дома». Только сейчас Мэри осознала, что ради нее он забрался настолько далеко, насколько воображение, сила, плоть, и вера, и талант – и даже сама география – могли их отправить.

* * *

Листья ее чудо-ягоды – выжившего, теперь начинающего цвести кустарника – покрылись дырочками размером с булавочный укол, следами болезни, которую даже Аугусту не мог определить. Он смешал масло ним с теплой водой, и когда Мэри взмолилась, чтобы он отдохнул, ответил: «Не волнуйся, Кэт-Кэт. Я спасу его». Ее растение уже пронзало себя трауром по нему, дырявые листья имитировали то, что поселилось в его легких. Какова степень скорби, когда жизнь медленно утекает, когда человек еще не ушел – та фаза, которая похожа на попытку носить воду в ладонях?

Бок о бок они мыли каждый кружевной, изъеденный или слегка пораженный, листик по отдельности сверху и снизу, на рассвете, затем в полдень, и потом еще раз особенно тщательно, чтобы эффект продлился всю ночь.

Седовласый врач в городе сообщил им, что в легких папы действительно есть течь, но его убивают кальцинирующие ветви, быстрорастущие опухоли, прикрепившиеся к позвоночнику. У доктора была бородка, он разговаривал с ними мягко, что вкупе с его бледностью возвещало о скором появлении папиного призрака.

Отец сказал ей: «Я наслаждался идеальной жизнью, потому что ты была в ее центре, Кэт-Кэт. Теперь ты будешь носить меня в центре своей, моя дорогая».

Когда они работали, чтобы спасти ее растение в тот день, она разрыдалась, и он отложил свою тряпку, чтобы обнять ее. Запомни это, прямо сейчас, он все еще дышит. Да здравствует садоводство, посев, благость совместного молчания, бесконечность.

* * *

Какие мелочи – это всегда мелочи – выталкивали ее сердце прямо из груди, из тюрьмы ее ребер? Когда Аугусту Фрейташ надевал костюм и шляпу каждый раз, когда лечил их саженец.

Его усы всегда были подстрижены.

Однажды, когда папа стоял перед жестяным листом, служившим им зеркалом, она взяла у него крошечные ножницы в форме журавля, потому что его руки тряслись и он мог пораниться. Клюв журавля срезал белые кончики над его губой, и она сказала: «Теперь ты прекрасен». В свои сорок шесть Аугусту решил: история Марии не закончится тем, что ее убьет Ткачиха ангелов. Его собственная история закончится в шестьдесят пять, он не доживет до своего дня рождения в 1860 году и чуть-чуть – до ее двадцатилетия, замкнутый сад времени, партер.

Час настал в первую неделю марта, когда папа просиял и сказал: «Поздравляю нас обоих». Дырки в листьях затянулись, а масло отполировало ее растение до блеска. Появились ягоды, предвестники богатого урожая. «Теперь я отдохну, Кэт-Кэт. Не испечешь мне пирог?» Он жаждал этого десерта. Его забавляло название, потому что слово «pie», «пирог», было созвучно с португальским «pai» – «отец». Больше всего Аугусту нравилась клетчатая верхушка из теста, съедобная решетка. Когда Мэри постучала в дверь поместья Эдварда и тот впустил ее, она увидела два чемодана.