Книга И все «вчера», страница 121 – Джоэл Моррис

— В чем дело?

Воин отходит в сторону. За ним стоят еще двое, рядом с ними – повозка. В ней лежит тело мужчины.

— Ваше Величество, – говорит воин. – Позвольте доложить, что мы обнаружили мужчину в пределах замка. Когда мы велели ему стоять, он бросился на нас. Вот с этим.

Воин протягивает кинжал, держа его за рукоять, клинком вниз. Дункан настолько поражен, что мгновение медлит. Затем берет кинжал. Когда он переходит из рук в руки, я вижу. Узнаю рукоять, рисунок эфеса. Это кинжал Макбета. Кинжал моего сына.

— Он прятался за бочками с элем, – поясняет воин. – Умолял сохранить ему жизнь, хотя мы ему не угрожали. Он начал кричать что-то о лошадях. «Конь! Королевский конь!» – сказал он. Когда мы попытались его задержать, он бросился на нас с этим кинжалом. Раны, которые мы ему нанесли, были глубокими, но когда он умирал, мы увидели, что его руки уже были в крови. Кровь засохла на нем и на этом окровавленном оружии. Мы попытались допросить его, но он лишь улыбнулся и словно собрался запеть.

— Запеть?

— Да, Ваше Величество. Он тихо пел. Словно про себя. А потом жизнь вытекла из него, и мы не смогли его допросить.

— Мне нужно на него взглянуть, – говорит Дункан.

Он подходит к повозке, опирается на нее ногой. Я вижу толстяка, который пел на пиру вчера ночью. Того, который пел о моем браке. Он весь в крови, глаза закрыты, лицо застыло. У меня подкашиваются ноги, сердце вот-вот остановится. Мне удается удержаться на ногах.

Вперед выходит слуга и кланяется.

— Государь.

Дункан приподнимает подбородок. Слуга откашливается.

— Государь, сегодня утром я кормил свиней и, кажется, видел кого-то рядом с конюшнями. Стоял густой туман, но я уверен, это был мужчина. Тот самый, что теперь мертв.

— Нищие частенько спят там, чтобы согреться, – говорит капитан Дункана. – Мы уже ловили их в конюшнях.

— Что это значит? – спрашивает Макбет высоким, полным боли голосом. Я никогда еще не слышала его в такой муке. – Моего сына убили?

Таны молчат. Мысли путаются. Зал начинает вращаться. Я снова стою на поляне в лесу.

Дункан выпрямляется.

— Обыщите конюшни еще раз…

Шум воды заглушает его слова. Свечи гаснут. Обрушивается тьма. Я проваливаюсь на тысячу миль вниз, меня захлестывает этим ударом.

Холодный пол поднимается навстречу. Кто-то подхватывает меня в последний миг перед падением.

Я просыпаюсь в окровавленной постели. Я пропитана кровью. Макбет замечает, как я шевелюсь, и поднимается с табурета. Я чувствую ноющую боль внизу живота, в чреве.

Он стоит у моего ложа.

— Как наша больная?

Воспоминания накатывают. Мой сын…

Слезы льются сплошной пеленой, так что я больше не вижу мужа. Я подношу окровавленную руку к лицу, и приходит пустота. Плача, я пытаюсь приподняться. Муж мягко берет меня за плечо и укладывает обратно.

Я могу только плакать.

— Ребенок…

— Мы надеялись спасти его, – говорит он. – Лекарь…

Я отворачиваюсь. Мне не нужно слышать то, что я уже знаю.

— Его больше нет, – говорит он.

Плотник сколачивает гроб в половину мужчины. Его опускают в усыпальницу нашего дома под каменными плитами пола. Могила моего сына вдвое уже, но столь же глубока. Я хожу над его костями и не могу к нему прикоснуться.

Он должен был стоять над моей могилой. Он должен был познать эту тишину. Голос, который он слышал в утробе, голос, что вел его во взрослую жизнь. Он должен был узнать, каково больше не слышать этот голос. Так задумано природой: ребенок предает родителей земле. Не наоборот. Мое тело выточило его кости, выносило их в себе.