Книга И все «вчера», страница 53 – Джоэл Моррис

Мальчик нашел гвоздь и подал.

— А дальше что? – продолжил Сейтон. – Ты явился в замок с матерью, и люди не знают, что делать. Всё вверх дном. Но они научатся. Даже самые тупые из них. Нужно только время, чтобы все улеглось. Завтра будет получше. Послезавтра еще лучше. Старый порядок забудется, новый возьмет верх, и никто уже не вспомнит, как было раньше. Понял?

Мальчик кивнул.

— Хорошо, – сказал Сейтон. – Теперь ты.

Он протянул молоток. Мальчик взял его.

— Бей сюда. Вот так.

Сейтон накрыл ладонь мальчика своей и направил молоток на шляпку гвоздя.

— Продолжай.

Он смотрел, как мальчик забивает гвоздь в подставленное копыто, с трудом ворочая тяжелым молотком.

— Неплохо. Еще один. Хорошо. Ну что? С лошадьми ты управляешься лучше, чем с латинскими буквами.

— Да, господин.

— Не называй меня «господин». Давай закончим с этим конем, а там посмотрим, не проехаться ли на нем, пока мать не вернулась. Бей.

Мальчик размахнулся молотком. Каждый гвоздь был кинжалом в сердце мерзкого наставника.

Осенью темнеет рано. Ночи приносят ветер и дождь. Говорят, в округе бродят ведьмы.

Мы гостим у Банко уже почти две недели. По утрам я гуляю вокруг замка, и спаниели лорда радостно вьются у моих ног.

Ко мне приставлена служанка на всякий случай, но я предпочитаю одиночество, поэтому позволяю ей идти вперед и делаю вид, будто ее здесь нет. Она полностью в моей воле, и я могу просто перестать о ней думать.

Солнце висит за деревьями, за туманными холмами, кутаясь в мглистый плащ. В скудном свете лес кажется сказочным. В детстве я сочиняла истории о великанах, эльфах и ведьмах, обитающих в сырой чаще. По ночам они бились не на жизнь, а на смерть под розовой луной; когда же муж луны – солнце – возвращался домой, чудесные создания разбегались, прятались под листвой, укрывались в лачугах или пещерах, притворяясь камнями или деревьями с мшистыми гривами. Возможно, источник всех моих страхов и кроется в историях в моей голове. Возможно, у меня слишком живое воображение.

Я вдыхаю морозный воздух. Впереди радостно тявкают спаниели, и служанка кричит на них: «Тихо! А ну тихо!»

Они вспугивают стайку птиц. Я наблюдаю, как они взмывают с желтеющих деревьев в серый купол неба.

— Тихо! Хватит! – бранится служанка.

Собаки что-то роют, скулят, тычутся носами в стебли растений.

— Да что с ними такое, госпожа! Они весь сад перекопают!

Один из псов приносит добычу в пасти.

— Это еще что такое?

Служанка наклоняется и забирает ее.

— Ой! – восклицает она, поспешно отбрасывая ее.

— Покажи, – говорю я, приближаясь. – Дай посмотреть.

Собаки тявкают, рвутся снова ткнуться носами в находку.

— Подними.

Служанка качает головой.

— Пожалуйста, не надо, госпожа. Я не смею.

— Почему? В чем дело?

— Это что-то нечистое. Я боюсь проклятья.

— Вздор. Подними и покажи мне.

На мгновение задумавшись, она решает, что меня – реальной угрозы из плоти и крови – боится больше. Она наклоняется и сжимает находку большим и указательным пальцем. Поднимает тонкий лоскут льняной ткани. Некогда белый, он испачкан, но не грязью, хотя явно был закопан. Ошибиться невозможно – на нем пятно засохшей крови.

— Собаки нашли это здесь? – спрашиваю я.

— Да, госпожа.

Она в смятении отворачивает голову от вытянутой руки. Другой рукой указывает вправо, на высокий пучок увядающих цветов с опушенными зелеными стеблями и листьями, уже обреченных на гибель.