Книга И все «вчера», страница 56 – Джоэл Моррис

— Ты все сделала неправильно, – говорю я.

Она останавливается.

— Прошу прощения, госпожа. По-моему, платье сидит превосходно.

— Я не о платье.

Наши взгляды встречаются в зеркале.

— Закопала окровавленный лоскут. Молила травы и лесных духов исполнить твое желание. Ты говорила, что боишься дьявола, но не ты ли его призвала?

Она ахает и отшатывается. На ее лице написано… что? Изумление? Ужас? Она лихорадочно размышляет, ищет выход. Спасение. Но нет, она попалась. Я вижу, как она смиряется с этим. И бросаюсь в наступление.

— Я нашла твой лоскут.

Ее руки взлетают ко рту, скрывая ужас.

— Он же твой? В саду.

— Нет, госпожа, нет.

Она бела как снег.

— Ты это отрицаешь?

Она качает головой, руки дрожат у губ.

— Говори.

— Нет, госпожа.

Я внимательно наблюдаю за ней. Слезы катятся по щекам. Это не притворство, не игра. Она принимает мое молчание за ожидание. Следующие слова она произносит едва слышно, словно не уверена, хочет ли, чтобы я их разобрала:

— Я подумала, госпожа… если кто и сможет понять, так это вы.

Я резко оборачиваюсь к ней. Рука взмывает вверх, и я бью ее по щеке. Она едва удерживается на ногах, хватается за лицо. Потрясенно, испуганно смотрит на меня и опускает глаза.

— Я смогу понять? – не сдерживая ярости, говорю я. – Я не стала бы пытаться околдовать собственного мужа бабьими зельями. И чужого мужа – тоже.

— Мужа?

Она снова поднимает глаза; по лицу пробегает недоумение.

— Госпожа, я этого не делала. Я не стала бы!

— Ты знаешь, что делала.

Она трясет головой.

— Нет. Не его, госпожа. Клянусь!

— Не Банко? Так ты не хочешь покорить его сердце? Тогда чье? Какого-то слуги? Воина?

Она снова настойчиво отрицает.

— Нет. Нет, госпожа. Дело в том, что вы сказали… Я хотела создать…

— Что?

— Я думала только о ребенке, госпожа! Прошу! Поверьте! О ребенке.

Я снова прокручиваю в голове все фигуры, все ходы. Я думала, что пропустила решающий ход или не сумела предугадать ее замысел. А мы просто играли в разные игры. Она не демоница и не ведьма; обычная напуганная девчонка.

— Ты давала ребенку белену?

Она кивает. Дура! Но это объясняет его вялость, его капризы. Всё.

— Он не тянулся ко мне, госпожа. Не так, как к матери. Ему больше нравилась кормилица. Он успокаивался от звуков ее голоса. Слушал. Я видела, как он настораживает уши. Он смотрел мимо меня, искал ее взглядом. Она становилась для него матерью. Но для нее это было всего лишь работой; она его не любила. Мне было нужно… я хотела, чтобы он любил меня.

— Ты закопала окровавленный лоскут еще до того, как тебя отослали? Хотела навести чары?

Она краснеет от стыда.

— Да, госпожа. Я сделала это не ради Банко. Я тоже любила его жену. Она всегда была ко мне добра. Просто… когда она умерла, Банко едва смотрел на ребенка. Он думал только о ней. А кормилица… для нее кормить младенца было тягостной обязанностью. Но я… я любила его по-настоящему. Я думала, что если смогу пробудить в нем любовь ко мне, мы будем любить друг друга с одинаковой силой, как истинная мать и дитя. Поверьте, госпожа. Я думала только о мальчике. Ему нужна была опора в этом доме. Тень его матери все еще здесь.

Она вдруг смотрит на дверь, как будто опасается увидеть призрака.

— Пустые суеверия, – отрезаю я.

Она снова смотрит на меня потухшими глазами.