Книга Рождественские тайны книжного магазинчика, страница 41 – Коллектив авторов, Отто Пензлер

Подмигивание показало нам, что он шутит.

— Или, по крайней мере, испытал бы такое искушение. Однако работа, о которой идет речь, такого чувства у меня не вызвала.

— И почему же, сэр?

Михай нахмурился.

— Есть люди, – ответил он, – которые посещают открытые репетиции и тайком записывают музыку. Они бережно хранят такие записи и даже втихаря продают их своим единомышленникам – таким же нечистоплотным фанатам. Я презираю таких людей.

— Почему?

— Они нарушают частную жизнь артиста, – объяснил он. – Репетиция – это тот момент, когда ты совершенствуешь чей-то подход к какому-либо музыкальному произведению. Кто-то рискует, кто-то использует эту возможность как эквивалент художественного альбома для эскизов. Человек, который записывает репетицию, по сути обрызгивает черновой набросок лаком и вешает его на стену своего личного музея. Я нахожу достаточно тревожным и тот факт, что слушатели записывают собственно концертные выступления, делая постоянным то, что было призвано стать лишь временным опытом. Но записывать репетицию – это просто скотство.

— А рукопись?

— Рукопись – это завершенная работа автора. Содержащая последовательную информацию о том, как он систематизировал и пересматривал свои идеи и как они, в свою очередь, корректировались в ходе редактуры в лучшую или худшую сторону. Но это законченная работа. Незаконченная же рукопись…

— Это тоже вроде репетиции?

— Или даже кое-что похуже. Я спрашиваю себя: чего хотел бы сам Вулрич?

— Давайте еще по стаканчику, – предложил Эдвард Эверетт Стоукс, подаваясь вперед, чтобы налить себе еще эгг-нога. – Я понимаю твою точку зрения, Михай. И Вулрич вполне мог предпочесть, чтобы его незаконченная работа была после его смерти уничтожена, но он не оставил никаких указаний на этот счет, так что как же мы сможем угадать его желания? Вполне можно предположить, что в этой книге есть одна-единственная сцена, которая значила для него не меньше, чем все, что он успел до этого написать. Или даже что-то меньшее, чем сцена или эпизод – обрывок диалога, абзац описания, даже просто одно предложение. Кто мы такие, чтобы утверждать, что нечто подобное не должно остаться в истории литературы?

— Перигор, – сказал Михай, – вы и сами писатель. Хотели бы вы, чтобы ваша незаконченная работа была опубликована после вашей смерти? Разве это вас не возмутило бы – равно как и тот факт, что ее закончил кто-то другой?

Филип Перигор приподнял бровь.

— Я не тот человек, которому нужно задавать подобные вопросы, – ответствовал он. – Я двадцать лет провел в Голливуде. Забудьте о незаконченных работах. Даже мои законченные работы зачастую так и не публикуются – или не «запускаются в производство», как они это красноречиво называют. Мне платят, и работа оказывается на полке. А раз уж речь зашла о работах, доделанных другими людьми, то в Голливуде для этого не надо ждать, пока ты помрешь. Это происходит в течение всей твоей жизни, и ты приучаешься жить с этим.

— Мы не знаем, чего желал бы автор, – вставила Гарриет Куинлан, – и я не совсем понимаю, насколько это вообще существенно.

— Но эта работа – его личное достояние, – заметил Михай.

— Так ли это, Золтан? Или она принадлежит векам? Закончена эта рукопись или нет, автор оставил ее нам. Шуберт вот тоже не закончил одну из своих величайших симфоний. Вы бы положили две ее законченные части в гроб вместе с ним?