Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 16 – Мо Янь

— А ну сгинь! – велела она, уставившись мне прямо в глаза.

Я в ответ уставился в глаза ей и заявил:

— Я бригадных быков выгуливаю, а ты тут капитализмом занимаешься, с какой стати я должен уступать?

— Лохань, вижу я, какой расчет у тебя в голове, – усмехнулась она. – Да ты бы хоть в лужу на себя глянул, на что ты надеешься?

— С тех пор как за плотника замуж собралась, ты все страшнее становишься!

— Я и раньше красоткой не была, ты только сейчас заметил?

— И усы черные у тебя над губой выросли!

Она потрогала губы и беззвучно рассмеялась. Потом тихо сказала:

— Ладно, я уродина, у меня усы, я Триширокая – доволен? Пропустишь теперь?

— Ты меня обманула… Обещала, что подождешь, пока я вырасту…

И тут из моих глаз внезапно хлынули слезы. Я-то всего лишь думал притвориться, надеясь разжалобить ее и, возможно, потрогать что-нибудь еще, но слезы побежали самые настоящие, да еще и неиссякаемые. И тогда из ее широкой груди вырвался глубокий вздох. И вместе с этим вздохом на лице ее проступила нежность. В тот миг она стала невероятно прекрасной, по крайней мере в моих глазах.

— Ах, Лохань, Лохань, – растерянно пробормотала она. – Вот уж и впрямь мал да удал… Ну что с тобой делать? Ты хоть подумал, что, когда ты вырастешь, я уже седой старухой стану?

— Дорогая сестрица, дорогая Триширокая, – сказал я. – Ты правильно сделала, что обручилась с плотником, стоило обручиться хотя бы ради тех белых пампушек. Но почему ты мне хоть одну не дала?

— Если дам пампушку, перестанешь дуться? – рассмеялась она.

— Да, скорее всего, перестану, – кивнул я.

— Ну что ж, договорились, – сказала она.

— И еще я хотел бы… – начал было я.

— Чего еще?! – спросила она, не сводя с меня глаз. – Ты на голову-то мне не садись.

— Я хотел бы тебя потрогать… – пробормотал я.

— Тогда иди договаривайся с моим плотником, – сказала она. – Теперь все, что есть в моем теле, принадлежит ему. Если разрешит – трогай на здоровье.

— Да как я посмею к нему пойти?!

— Так я и думала, что не посмеешь. Его топорик быстрее ветра, вмиг отрубит твою собачью лапу!

— Ухуа! Чего ты там шушукаешься? Быстрее воду неси! – раздался вдруг сердитый голос дедушки Ду, который внезапно выпрямился на грядке во весь рост.

— Это я, дедушка Ду! – крикнул я в ответ. – Вы тут капитализмом занимаетесь, а на меня трех быков повесили! Разве так можно? Вы издеваетесь над ребенком!

— Лохань, потерпи еще чуток, – ответил старик. – Я поем и сменю тебя.

— Да я с полудня во рту маковой росинки не держал! Живот к позвоночнику прилип!

— Какие между нами счеты? Всю зиму да полвесны бок о бок быков пасли, можно сказать, старые друзья! Ты же не развалишься, если чуть подольше погуляешь с ними.

«Вот ведь старый хрыч, – подумал я. – Опять сладкими речами голову морочит. Не на того напал!»

Я швырнул веревки на землю:

— Двуспинок вот-вот на пузо рухнет. Сдохнет бык – посмотрим, с кого бригадир за это спросит!

Мой трюк сработал: дедушка Ду выскочил с огорода, словно испуганная обезьяна.

— Лохань, Лохань, не надо так! – взмолился он, подхватывая веревки и суя их мне в руки. – Погуляй еще немного, а я уж пойду домой поем.

И потрусил домой.

— Так с моим отцом обращаешься и еще мечтаешь меня потрогать? – холодно сказала Ухуа.

— Если бы ты дала себя потрогать, разве я бы так с ним обращался? – парировал я.