Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 15 – Мо Янь

Тут как раз подошла процессия от жениха. Боже ты мой! Целый караван из четырех велосипедов «Дацзиньлу», на каждом по три огромных бамбуковых корзины, укрытых красными покрывалами. Едва велосипеды остановились, бабьё, галдя, тут же окружило их и бросилось срывать покровы. В корзинах громоздились исполинские пампушки, белые как снег, с алыми крапинками сверху. Дедушка Ду и тетушка Ду, разодетые в пух и прах, с радостными улыбками вышли навстречу. Я пытался разглядеть, как ведет себя Ухуа, но она мастерски затаилась, как гоминьдановский шпион. Позже я услышал, что семья плотника подарила Ду Ухуа три костюма: один – из вельвета, другой – из вельветина, третий – из габардина. Еще три пары нейлоновых носков: одни – красные, другие – синие, третьи – лиловые. И три пояса: один – из бычьей кожи, другой – из свиной, третий – из искусственной. Говорили, будто Ухуа, застенчиво опустив глаза, назвала отца плотника батюшкой, и тот вручил ей сто юаней. От вестей о таких несметных богатствах мое возмущение поутихло. Будь я на месте Ухуа, то тоже без раздумий пошел бы за этого плотничка.

А теперь моя бывшая невеста Ду Ухуа с ведрами на коромысле спускалась с берега, словно ястреб, пикирующий на добычу. Все в ней было большим. Большая голова, большое лицо, большой рот, большие глаза, большие руки и ноги. Она и вправду могла бы одной оплеухой сбить меня с ног и уложить пузом на траву. Она и вправду могла бы одним пинком отправить меня в полет на пару чжанов^[10]. Женись я на ней, сделай что не так, она бы меня прибила. Но в моем сердце по-прежнему теплились нежные чувства к каждому уголку ее мощного тела. Ведь когда-то она была моей невестой. В те времена у нее было прозвище Шестьсот трудодней, хотя на самом деле она получала больше трех тысяч в год. Среди женщин нашей бригады у нее был самый высокий показатель. Было у нее и другое прозвище – Триширокая. И конечно, это не означало «широкое высказывание мнений, широкое изложение взглядов и широкая пропаганда»^[11], а, как поговаривали, означало широкий лоб, широкий зад и широкую грудь. Мне это прозвище не нравилось, и я знал, что и сама она его терпеть не может. После помолвки с плотничком я как-то раз повстречал ее на берегу реки и со всей злости, на какую был способен, крикнул: «Эй, Триширокая!» Она схватила коромысло и гналась за мной добрых три ли^[12]. Хорошо еще, что я с детства лазал по крышам и деревьям, отчего ноги стали быстрыми, как у зайца, иначе не унес бы их. Я точно знаю: догони она меня тогда, живым бы не ушел. С тех пор при встрече она сверлила меня бешеным взглядом, а я почтительно кланялся.

Болтая ведрами на коромысле, она стремительно подлетела ко мне и спросила:

— Эй, Лохань, ты чего здесь ошиваешься? Уж не хочешь ли наш лук украсть?

— Больно нужен мне ваш гнилой лук! – фыркнул я.

— Раз не нужен, чего тогда тут крутишься?

— Старого подлеца – твоего папашу ищу!

Не удостоив меня ответом, она влетела в огород, раскачивая ведрами. Близилась пора вооружаться серпами и пожинать урожай, и я знал, что перед самым сбором урожая ее семья заливает грядки водой по самые помидоры, чтобы лук потяжелел. Я увидел, как она выплескивает оба ведра на грядки, даже не сняв их с коромысла. Силищи этой бабе было не занимать. На обратном пути, покачивая ведрами, она задрала голову и выпятила грудь. А я со своими быками шел через переулок и перегородил ей дорогу.