Книга Проклятый Врач. Том II, страница 117 – Дмитрий Лим

— Костромина выписали. Поймал такси, ругался на таксиста, что тот не принимает биткоины. Обычный пацан, — Лиза села на подоконник рядом со мной. — Света печёт пирожки с капустой. Лёха спит в ординаторской, свернувшись калачиком. Дмитрий Борисович звонит поставщикам оборудования.

— Идеальная картина нормальной жизни, — я сделал глоток. Кофе был отвратительным. Идеально отвратительным.

Мы сидели у окна, плечом к плечу. Два уставших человека в белых халатах. Два выживших.

Город молчал. И в этой тишине было больше музыки, чем во всех аномальных резонансах мира.

Реабилитационный центр встретил меня запахом талого снега, мокрых тряпок и варёной капусты. Запах, лишённый всякой мистики. Обычный запах обычного заведения, где люди учатся заново жить с тем, что осталось от их тел. Я провёл здесь месяц, и за это время ни разу не услышал в голове ни единого звука, ни единого шёпота. Черепная коробка была тиха, как выключенный приёмник. Тишина оглушала сильнее, чем белый шум «Вектора-7».

Левая рука восстанавливалась. Медленно, мучительно, по миллиметру в день. Физиотерапевт — сухощавая женщина по имени Галина Петровна, с руками, способными развальцевать бетонную стену, — разминала мои пальцы каждое утро с такой методичностью, будто выковывала из них инструмент заново. И она была права. Она ковала инструмент.

Обсидиановая оболочка исчезла, оставив после себя кожу, похожую на пергамент, покрытый сетью багровых рубцов и белесых язв. Мышцы атрофировались за время мутации. Сначала я не мог поднять даже стакан с водой. Пальцы дрожали, соскальзывали, отказывались выполнять простейшие команды. Мой хирургический мозг — этот отточенный годами аналитический аппарат — посылал им приказы, а они отвечали слабым, жалким подёргиванием. Будто я пытался управлять чужой рукой, приставленной к телу неумелым хирургом.

Но я — Александр Ким. Я не умею сдаваться. Тем более собственным пальцам.

К концу второй недели я смог сжать теннисный мяч. К концу третьей — удержать ручку и написать своё имя. Почерк был ужасным, похожим на каракули первоклассника, но это был мой почерк. Левая рука больше не могла служить кувалдой, ретрактором или живым жгутом. Она не могла пробивать бетонные стены или пережимать артерии с силой компрессора. Но она могла держать скальпель. Если очень постараться — могла держать.

Ноги — отдельная история. Я знал диагноз с первой минуты после пробуждения в реанимации. Спинной мозг на уровне Th10. Поперечное повреждение. Некроз тканей, вызванный использованием аномальной энергии в качестве внешнего фиксатора. Когда Система погасла, когда проклятие оставило моё тело, вся архитектура, державшая меня на ногах, рухнула. Нервная проводимость отсутствовала. Полностью. Тотально. Безвозвратно.

Виктор Петрович, наш нейрохирург, приехал навестить меня на второй неделе. Он принёс снимки МРТ и долго смотрел на меня тем самым сочувственным взглядом, который врачи приберегают для безнадёжных случаев. Я видел этот взгляд сотни раз, направленный на других. Теперь он был направлен на меня.

— Саша, — сказал он, кладя плёнки на стол. — Я консультировался с коллегами из Швейцарии. С Германией. Мнение единодушное.

— Нейроны не регенерируются, — закончил я за него. — Спинной мозг не срастается. Базовая медицинская аксиома. Я знаю, Виктор. Я сам её преподаю.