Книга Проклятый Врач. Том II, страница 119 – Дмитрий Лим

Она спала в палате на раскладушке. Медсёстры косились, но молчали. Лиза Андреевна — старшая медсестра клиники Ким — была фигурой неприкасаемой. Я просыпался ночью и видел её силуэт в полосе света от фонаря за окном. Она сидела на стуле, укутавшись в плед, и читала медицинский журнал. Или просто смотрела на меня, проверяя дыхание. Как тогда, в реанимации. Мой якорь.

Однажды ночью я проснулся от того, что она тихо плакала. Не навзрыд. Просто сидела и беззвучно плакала, закрыв лицо руками.

— Лиз, — позвал я в темноте.

Она вздрогнула, быстро вытерла глаза.

— Ты чего не спишь? — голос был ровным, будто ничего не произошло.

— Ты плачешь. Что случилось?

— Ничего. Аллергия. Пыль тут.

— Лиз.

Она помолчала. Потом тихо сказала:

— Мне страшно, Саша. Не за тебя. За нас. Что будет, когда мы вернёмся в клинику? Ты — в коляске. Я — твоя медсестра. Люди будут смотреть. Шептаться.

— Пусть шепчутся, — я протянул правую руку в темноту. Она нашла мою ладонь. — Шёпот — это музыка для тех, кто умеет слушать. А мы, Лиз, научились слышать друг друга сквозь такой грохот, что чужие шёпоты — это колыбельная.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Тихо, чтобы не разбудить соседей по палате. И сжала мою руку так, что побелели костяшки.

На тридцатый день моего заточения в реабилитационном центре, когда я наконец научился заезжать в лифт без помощи посторонних и мог самостоятельно пересесть из кресла на кровать без риска сломать себе шею, в палате появился Лёха.

Мой верный, нелепый, вечно потеющий заместитель ворвался в дверь, как стадо бизонов, несущееся к водопою. Он был в пальто, измазанном мокрым снегом, с галстуком, который, как всегда, болтался где-то в районе пупка. Под мышкой он держал картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была огромной и, судя по тому, как Лёха кренился под её весом, очень тяжёлой.

— Начальник! — выдохнул он, плюхая коробку на стол. Стол жалобно скрипнул. — Я тут принёс. То есть это… ну, в общем, ты должен посмотреть.

— Лёха, — я отложил журнал, который читал. — Если в этой коробке очередные пирожки Светы, я тебя уволю.

— Не, не пирожки. Хотя Света просила передать, что испекла с яблоками. Но это отдельно. Тут… — он развязал бечёвку, открыл коробку и начал доставать содержимое. — Тут твоё хозяйство.

Он выкладывал на стол папки. Толстые, раздутые, с торчащими во все стороны листами. Медицинские карты. Истории болезни. Результаты анализов. Протоколы операций. Каждая папка была промаркирована цветными стикерами — красными, жёлтыми, зелёными. Система цветового кодирования, которую я ввёл в клинике много лет назад.

— Что это? — я подъехал ближе к столу.

— Это твои пациенты, — Лёха вытер пот со лба рукавом пальто. — Все. За последний месяц. Игорь Васильевич ведёт приём, но он… ну, в общем, он не ты.

— Что с Игорем?

— Да ничего! Он работает. Оперирует. Но он… осторожный. Слишком осторожный. Он отказывает в операциях тем, кого ты бы взял. Берёт только простые случаи. Сложные — отправляет в другие клиники. На прошлой неделе привезли мужчину с оскольчатым переломом височной кости. Осколки в полости среднего уха. Игорь посмотрел снимок и сказал: «Транспортируйте в областную». В областной ждали неделю. Мужчина оглох на одно ухо.

Я взял верхнюю папку. Открыл. История болезни. Мужчина, сорок семь лет. Оскольчатый перелом левой височной кости. Обширная гематома. Смещение осколков в барабанную полость. Я просмотрел снимки. Да, сложно. Но операбельно. Я бы сделал это. Я бы зашёл через мастоидальный доступ, аккуратно поднял бы осколки, восстановил бы цепочку слуховых косточек. Три часа работы. Риск — процентов тридцать. Но пациент бы слышал.