Книга Проклятый Врач. Том II, страница 50 – Дмитрий Лим

Восемь месяцев. Теперь мне сорок восемь. Или пятьдесят. К чёрту математику.

Я отключился. Просто вырубился прямо на окровавленном полу операционной, между столами, на которых лежали две спасённые маленькие жизни. Последнее, что я услышал, был отчаянный крик Лизы, зовущей реаниматологов, и тихий, придушенный всхлип Лёхи. А потом — тьма. Тёплая, ласковая, безболезненная тьма.

* * *

Сознание возвращалось рывками, как плохо настроенный радиоприёмник. Сначала появились звуки: равномерный, успокаивающий писк кардиомонитора, шорох простыней, чей‑то тихий, приглушённый голос у двери. Потом запахи: антисептик, хлорка и очень слабый, но родной аромат вишнёвых пирожков. Света.

Я попытался открыть глаза. Веки весили примерно по тонне каждое и будто были склеены суперклеем. Но я всегда был упрямым. Мне нравилось сопротивляться.

Разлепив один глаз, я уставился в белый потолок палаты интенсивной терапии. На первый взгляд, я был жив. По крайней мере, мне не светили лампы в морге, а это уже хороший знак.

— Очнулся, хирург? — прогремел знакомый голос.

Я повернул голову — резкая, тупая боль прострелила шею, но я стиснул зубы. У моей кровати сидел Морозов. Игорь Андреевич Морозов, человек‑тень, главный внештатный консультант Росздравнадзора, а по совместительству — единственный человек в этом городе, который знал о Системе и «Векторе‑7» больше, чем я сам. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил. Прямо в палате реанимации. Он вообще любил нарушать правила.

— Морозов, — мой голос был похож на скрежет наждачной бумаги по ржавому железу. — Если Дмитрий Борисович увидит тебя с сигаретой, у него случится инфаркт.

— Дмитрия Борисовича сейчас волнуют другие вещи, — Морозов затянулся и выпустил струйку сизого дыма к потолку. — Например, как отбиться от прокуратуры, которую натравил отец этих сиамских близняшек. Он хотел засудить клинику, но, когда девочки выжили, просто купил отделение. Теперь у нас новая мебель и аппарат МРТ за полмиллиона долларов. Забавный мир.

Я попытался пошевелиться. Тело казалось чужим, налитым свинцом, но главное — я чувствовал тяжесть в правой ноге. Очень сильную, горячую, обездвиживающую тяжесть.

— Гипс? — хрипло спросил я.

— Аппарат Илизарова и жесткий ортез, — кивнул Морозов, раздавливая окурок в стакане с остатками компота Светы. — Открытый перелом правой большеберцовой кости со смещением. Твои коллеги, Лиза и твой плюшевый ординатор, шили тебя сами, прямо в оперблоке. Говорят, ты вёл себя как бешеный бык. Кусался и матерился на иврите. Я и не знал, что ты знаешь иврит.

— Я хирург. Мы знаем все ругательства на языках, на которых писались медицинские трактаты, — я попытался усмехнуться, но губы лишь дёрнулись. — Морозов, какого чёрта ты тут делаешь? Пришёл проверить, не помер ли я?

Морозов наклонился вперёд. Его глаза, обычно холодные, как два куска льда, сейчас смотрели на меня с каким-то странным, напряжённым вниманием. Он медленно сдёрнул простыню, укрывавшую мою правую ногу.

Я опустил взгляд и замер. Нога от стопы до колена была замотана в плотные бинты и жесткий ортез, сквозь специальные окна которого я видел свою кожу. Вернее, то, что от неё осталось. Кожа была чёрной. Не загорелой — абсолютно, угольно-чёрной, как асфальт. Как моя левая рука. Проклятие распространялось. Та энергия, которую я вкачал в ноги, сожгла ткани правой ноги.