Книга Проклятый Врач. Том II, страница 59 – Дмитрий Лим

— Но… — Лиза запнулась, её голос дрожал. — Но они же в ступоре. Они как зомби.

— Ступор — это побочный эффект, — я похлопал каменной левой рукой по подлокотнику, издав глухой стук. — Когда ты удаляешь амигдалу, ты не просто убираешь страх. Ты отключаешь механизм выживания. Страх — это не просто то, что заставляет тебя кричать в темноте. Это фильтр реальности. Без него мозг захлёбывается от стимулов, от особого фона «Вектора». Их психика просто… сложилась. Они стали пустыми сосудами. «Законсервированными».

Я снова посмотрел на стеклянные шкафы. На осколки, лежащие на бархате. Инструменты для извлечения души. Медицинское извращение, возведённое в культ. Главврач, этот тучный усатый садист с фотографии, возомнил себя богом. Он брал больных, напуганных, сломленных людей и превращал их в устройства, создающие белый шум. Он вырезал их человечность ради «спокойствия» в палатах. Ради того, чтобы не слышать их криков.

В груди снова полыхнуло. Тик‑так. Я согнулся от боли, хватая ртом воздух. Лиза бросилась ко мне, обхватив за плечи.

— Саша! Тебе плохо?

— Нормально, — прорычал я сквозь зубы, чувствуя, как пот катится по спине. — Просто… моё сердце решило напомнить, что оно тоже в графике. Дай мне… дай мне закончить.

Я снова взял журнал. Руки тряслись, но я заставил себя читать.

«День 105. Эксперимент № 34. Полное удаление. Осколок введён глубоко. Белое вещество раздроблено. Пациент улыбается. Страха нет. Но и жизни нет. Он дышит, его сердце бьётся, но он… пуст. Идеальный пациент. Бунт в палате № 3 подавлен. Тишина. Наконец‑то тишина».

— Мразь, — процедила Лиза. В её голосе не было страха, только отвращение. — Он изуродовал их. Ради тишины.

— Ради контроля, — поправил я. — Страх — это то, что делает человека человеком. Без него мы просто мясо на костях. Он думал, что лечит их, а на самом деле он коллекционировал кукол.

И тут я услышал это.

Сколько я себя помню, в операционной я всегда слышал фоновый шум. Вентиляция, писк приборов, шорох перчаток. Но здесь, в этом стерильном склепе, не было вентиляции. И приборы давно сгнили. Но звук был.

Тихое, шаркающее дыхание. И плеск. Как мокрая тряпка, которой протирают пол.

Я мгновенно замер, подав Лизе знак рукой. Она тоже застыла, выключив фонарь. Мы погрузились во тьму. Только слабое свечение странной слизи на стенах давало тусклый, призрачный свет.

Шаги доносились из‑за бестеновой лампы. Что‑то двигалось в тени.

Я медленно, стараясь не шуметь колёсами кресла, отъехал назад, прижимаясь спиной к холодной плитке стены. Левая рука, эта мёртвая каменная гиря, инстинктивно поднялась, готовая ударить. Правая сжала скальпель.

Из темноты выступила фигура.

Это был мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Он был одет в истлевший больничный халат санитара, покрытый бурыми пятнами засохшей крови и той самой светящейся слизью. Лицо… лица у него почти не было. Кожа на щеках и лбу слезла, обнажив жёлтые кости и гнилые мышцы. Глаза были закрыты, словно он спал. Но он шёл. Шёл прямо на меня, вытянув руки вперёд, как слепой.

В голове снова вспыхнул белый шум, но слабый, как радиопомехи дальних станций. Это был не главный сигнал, как у девушки. Это был просто сломанный приёмник. Санитар, которого когда‑то «законсервировали», но который каким‑то чудом не остался в палате, а забрёл в операционную.