Книга Диверсант. Том 4, страница 90 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Через полминуты послышались быстрые шаги. Посыльный, тот самый мальчишка в серой гимнастёрке, пронёсся мимо меня, направился к охране, которая его пропустила, и я услышал громкие слова:

— Обер-лейтенант Краузе прибыл!

И потом я услышал ещё одно слово:

— Мост.

Краузе слышал это тоже. Я знал, потому что в этот момент он сделал то, чего не делал ни разу за всё утро: он отступил. Физически отступил на шаг от охранника и прижался спиной к стене. Не от страха за себя — от понимания того, что «мост» и «Краузе» теперь стояли рядом, в одном предложении, и что Шварц, услышав их вместе, вызовет его лично. Не через дежурного, не через адъютанта — лично.

Я выпрямился. Сидоров стоял рядом, мокрые ладони прижаты к бортам шинели, лицо неподвижное. Я тронул его за рукав и наклонился к самому уху.

— Краузе сейчас сломается, — прошептал я по-русски. — Может сказать, что Рот связан, а в кузове рядом с ним сидит русский. Ты должен вернуться к «Опелю», взять перевязочный пакет и вернуться. Это даст тебе повод пройти через двор и назад.

Сидоров чуть повернул голову.

— А ты?

— Я остаюсь с Краузе. Без меня его язык развяжется, и он выложит всё, что знает. А знает он немало.

Краузе в это время заговорил, причём тихо, обращаясь не к охраннику, а в пространство, в коридор, в сторону умывальной ниши. Он не видел меня, но он знал, что я слышу, и говорил для меня.

— Если проверяющий поднимет тент и увидит верёвки, нас раскроют, — произнёс он. — Рот может прийти в себя и заговорить. Нужно отозвать солдата…

Он не договорил… да и не нужно было. Если проверяющий полезет глубже, Тарасову придётся его убрать. После этого тревога станет лишь вопросом времени.

Я шагнул из ниши в коридор, Сидоров — за мной.

— Нет, — сказал я по-немецки, негромко, но так, чтобы Краузе слышал каждое слово. — Больше о Роте ни слова. Подробности доложишь адъютанту лично, без охраны. А сейчас… жди!

Я забрал у Сидорова планшетку и вытащил клочок бумаги — Краузе писал на нём что-то в машине, я не помню что. На чистой стороне написал карандашом два слова по-немецки: «Verbandpäckchen». Перевязочный пакет. Затем вернул планшетку Сидорову и протянул ему бумажку.

— Ты идёшь к машине, — я говорил по-русски, в самое ухо. — Покажешь эту бумажку часовому, если спросит. Возьмёшь перевязочный пакет из сумки. Вернись с ним… Если спросят — просто покажи, понял? Не вздумай даже пытаться говорить по-немецки, тебя на месте пристрелят.

Сидоров взял бумажку, сунул её за отворот шинели и ушёл по коридору, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед и думал: вот ещё один человек, которого я отправил в неизвестность с двумя немецкими словами в кармане.

Но другого выхода не было. Сидоров должен был появиться во дворе, проверить, как Тарасов управился с проверяющим, и вернуться с перевязочным пакетом — или без него, но с информацией о том, что происходит у машины. А я не мог пойти сам: меня ждали рядом с Краузе, под наблюдением охраны, и стоило мне исчезнуть — Краузе раскроет всё, что знает, в первые тридцать секунд.

Охранники наблюдали за мной. Высокий — без выражения, как наблюдают за предметом мебели. Коренастый — с ленивым интересом, как наблюдают за человеком, который не вписывается в картину, но ещё не сделал ничего, чтобы его выгнали.