Книга Хищные создания, страница 158 – Эми Голдсмит

Что-то шелковистое скользит по моей коже. Первый порыв – отпрянуть, но ее руки сжимают мои крепче, и я не могу. Аромат свежескошенной травы окутывает меня, ощущение нарастает. Чувство такое, будто тебя поглощает бутон розы, погребает под собой тайный полуночный сад папоротников. Время ускользает. Ругань Гвидиона позади меня стихает, и я…

Я снова в доме Бекетта.

Снова в его кабинете.

Скоро он вернется: его машина резко затормозит на подъездной дорожке, разбрасывая гравий. К тому времени я буду сидеть у двери – рыдающая, полная раскаяния жалкая фигура.

Он промчится мимо меня, с отвращением выплевывая ругательства в мой адрес, откроет дверь и захлопнет ее за собой.

И больше никогда не откроет ее для меня.

Но пока…

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и вздрагиваю, увидев фигуру в дверном проеме – фигуру, которая одновременно здесь и не здесь. Она так прекрасна, что у меня не хватает слов. Это все равно что смотреть на отражение солнца в воде – преломленный свет, рассыпающийся спектр. Образ настолько неземной, что его невозможно удержать в сознании.

Она указывает на стену рядом с дверью – ту самую, которую из-за смятения и спешки в тот первый раз я не заметила.

Стена увешана фотографиями, каждая в аккуратной красивой рамке. И на всех снимках – один и тот же человек.

Девушка примерно моего возраста. Красивая. У нее длинные прямые светлые волосы, мягкая длинная челка и завораживающие темные глаза; идеальные черты подчеркнуты аккуратными «кошачьими» стрелками и розовой помадой. На каждой фотографии она выглядит как воплощение благовоспитанности, девушка из высшего общества – в сдержанных оттенках бежевого, белого, темно-синего или черного.

Алтарь, посвященный бывшей возлюбленной?

Мне требуется некоторое время, чтобы осознать: на снимках не одна и та же девушка.

Я прищуриваюсь в замешательстве. Замечаю это лишь потому, что на нескольких фотографиях девушка стоит рядом с Бекеттом – а один и тот же человек никак не может быть то одного роста, то другого. Присмотревшись, я вижу небольшие различия в чертах лица, оттенке кожи, телосложении.

«Что за черт, Бекетт?»

«Ты могла бы быть такой идеальной».

Я пячусь прочь из комнаты и при этом опрокидываю еще одну фотографию.

Я узнаю девушку на ней, хотя в последнее время она выглядит совсем иначе.

Потому что это… это моя фотография.

Блодьюведд смотрит на меня, по-прежнему сжимая мои руки; свет из ее глаз льется, словно расплавленное золото, озаряя вагон. В тусклом сиянии я вижу, что она снова меняется. Ее конечности деревенеют – они уже не шелковистые и серебристо-зеленые, как прежде, они высыхают, становятся твердыми и серыми. Воздушные золотые и серебряные цветы в ее волосах начинают съеживаться и темнеть, опадая на пол.

Спасибо… Я так долго ждала, пока кто-нибудь меня выслушает.

Она не произносит этого вслух – ее губы не шевелятся, – но я все равно слышу это в голове, словно звон нежного серебряного колокольчика.

Теперь ты должна положить этому конец.

Стоя передо мной, она продолжает съеживаться и уменьшаться, словно увядая изнутри: свежий зеленый превращается в испещренный пятнами гнилостный коричневый, а затем в бледно-серый. Наконец женщина исчезает и на ее месте остается лишь почерневший пень.

И теперь я знаю, что мне нужно делать.