Книга Хищные создания, страница 98 – Эми Голдсмит

— Я подумал, чтобы как следует отпраздновать сделку, мы на несколько дней сгоняем в Лондон. У отца есть там квартира. Что скажешь?

Оказывается, это билеты на мюзикл, который я давно мечтала посмотреть, – о несправедливо обиженных женах Генриха VIII, причем на первый ряд.

— Можем заодно посмотреть Тауэр или даже дворец Хэмптон-Корт. Я же знаю, ты любишь историю.

Я улыбаюсь в некотором недоумении, увидев дату на билетах. Они на завтра – на пятницу, когда у Бекетта выходной. И хотя в теории это поездка мечты, есть некоторые очевидные препятствия.

— Ну, это звучит потрясающе, правда… Но, Бекетт, мне завтра нужно в школу. Я и так уже пропустила один день на прошлой неделе, а у нас очень строго следят за посещаемостью перед экзаменами. И кроме того, потребуется некоторое время на то, чтобы убедить бабушку отпустить меня с ночевкой…

Мои отец и бабушка с дедушкой знают о Бекетте – в конце концов, это мои первые «серьезные» отношения. У нас состоялся неловкий семейный разговор о том, что все должно развиваться постепенно, и, хотя мои родные достаточно либеральных взглядов, целые выходные наедине с Бекеттом вряд ли вызовут у них энтузиазм…

Я с ужасом наблюдаю, как улыбка исчезает с его лица и его выражение резко меняется, как небо, когда посреди лета вдруг налетает гроза.

— Билеты нельзя перенести. Я, конечно, понимаю: ты думаешь, что у нас деньги на деревьях растут, но они очень дорого стоили…

«Ну да, но ты же знал, что мне нужно в школу».

Конечно, я произношу это мысленно, а не вслух. Я просто умолкаю и затихаю, прячусь внутри самой себя, желая, чтобы он прекратил ставить меня в такие ситуации – или даже нарочно создавать их. Какая ему вообще от этого выгода?

Услышав громкий хлопок, я вздрагиваю. Конечно же, это входная дверь. В последнее время я такая нервная, пугаюсь каждого шороха. Билеты так и лежат на столешнице, разорванные пополам, а я сижу в кухне одна – опять я все испортила.

«Лара, Лара, Лара, – приговаривает он позднее, приглаживая пальцами мои волосы в попытке выпрямить завитки. – Разве я так уж неправ? В том, что хочу сделать тебя… лучше. Что показываю тебе, как сделать меня счастливым. Что стремлюсь довести тебя до идеала».

Таволга – что растет в канавах на берегах затхлых прудов.

Дрок – чьи черные стручки с семенами взрываются, нагретые солнцем.

Дуб – чьи листья полны ядовитых веществ.

Я слишком долго усваивала урок: красивые вещи надежно прячут свою опасную суть.

И вот я снова здесь, стою напротив двери.

И, как и прежде, открываю ее.

Я машинально толкаю дверь в последний вагон, приоткрыв ее всего лишь на сантиметр, на маленькую щелочку, и заглядываю внутрь.

Свет в помещении неверный, мигающий – свечи, я помню; электрических ламп здесь нет.

Шепот возвращается. Этот голос, тихий, но настойчивый – властный, неумолимый, исполненный отчаянной нужды.

– Та… волга. И терновник. Цветы дуба.

Мы словно случайно оказываемся посреди Черной мессы.

На каменной плите перед статуей, там, где была фигура из лепестков в тот день, когда я впервые сюда попала, лежит баронесса. Ее руки плотно прижаты к бокам, веки отливают перламутром, а ярко-красные волосы огненным ореолом обрамляют бледное лицо. Она одета в полупрозрачную ночную рубашку и выглядит словно какое-то подношение в готическом стиле. Кожа ее кажется восковой, вокруг расставлены тающие свечи, неровно мигающие в такт движению поезда по рельсам. Кто-то явно пытался позаботиться о ее комфорте; мягкие подушки шалфейно-зеленого цвета поддерживают ее по бокам, пока она – по крайней мере, я на это надеюсь – погружена в глубокий сон.