Книга Двухголовый всадник, страница 16 – Наталья Звягинцева

Певучий голос, смешанный с цветочным летним воздухом, со свечной копотью и шелестом листвы за окном, полился, словно лесной ручеёк.

— Дева та жила в диком дремучем лесу. Вот однажды бродила она, как всегда, одна по чаще лесной, корешки да ягоды себе на пропитание собирала, и напали на неё разбойники-душегубы. Но, пленённые ее красотой, бросились ей в ноги, повинились, выпросили прощение и сделали своею атаманшей. Говорят, что дева та нраву крутого оказалась. Если кто хоть слово ей поперёк сказать посмеет, она тут же хватается за тугой лук, натягивает тетиву и вострую стрелу выпускает прямо спорщику в глаз.

В столовой из открытых окон пахнуло вечерней прохладой, заколыхались языки свечей, заплясали размытые тени по стенам. А странник, зная свое дело, голос понизил, зашипел, зашептал страшно, аж мурашки по спинам побежали. Люд притих, вздохнуть боится, слушают старика.

— Да только ежели ты помыслами чист, то и девы той бояться тебе не стоит. Но ежели душа твоя черна, а мысли и того гаже, вот тут уж лучше в лес не ходить, непременно повстречаешь тех разбойников. И коли повезёт, то просто ограбленным окажешься…

— А коли не повезёт? – гулко отозвался со скамьи Саид.

— А коли не повезёт, то будешь пред девою ответ за свои злодеяния держать. А кто увидит её, тому после глаза из глазниц вынимают да языки до самого корню выкручивают…

— Получается, что все, кто эту деву видали, слепые да немые становились? – испуганно заохал писклявый голосок.

— Истинно так, – закивал в ответ Прокопий.

— Так откуда же тебе известно, что та дева красавица, а не старая карга? – неожиданно с усмешкой спросил граф; действо его начинало забавлять всё больше, старик и впрямь оказался знатным сказочником. – По твоим словам получается, что свидетелей её неописуемой красоты нет, ведь без языка какой же это свидетель?

Прокопий ничуть не смутился, напротив, одобрительно улыбнулся и продолжил.

— А мне разбойники ейные то рассказали. Сильно они свою атаманшу почитают, во всём подчиняются ей беспрекословно, ибо справедливость она понимает правильно. Так сама живёт и другим пример подаёт.

— Справедливость, говоришь? – покачал головою Николай Алексеевич. – Это ты безглазым да безмолвным расскажи, хороша для них её справедливость вышла.

— Каждому за дела его и награда, – мудро изрёк странник и замолк.

От порыва ветра за окнами зашумели деревья, заскрипели ветвями, от чего в столовой сделалось всем не по себе. Дворовые заёрзали на скамьях, плотнее придвигаясь друг к другу, зашептали про наказание грешников да про помилование кающихся. Старик на то повернулся к ним да пальцем так строго погрозил.

— Коли не хотите про красавиц слушать, вот вам про чертей сказ, – и, отчего-то весело подмигнув толстой приказчиковой жене, затянул: – В одном глухом лесу полянка есть. Найти её сложно, только знающий туда сыскать заветную тропку сможет. По краю той полянки молодой ельник так густо растёт, что и с вытянутой руки ту полянку не видать. Так вот, стоит на полянке изба, по самые оконца в землю вросла, а крыша покатая, мхом заросшая, самой землицы касается. И единственная есть верная примета, по которой ту избу можно сыскать, – так это чёрный дым, из трубы валящий.

Старичок снова покосился на приказчицу, та сидела бледная как полотно, пошевельнуться боялась. Сам же Савелий Михайлович во всё время ни разу на сказочника не взглянул, а знай себе пряники лопал да чаю из самовара подливал.