Книга Двухголовый всадник, страница 17 – Наталья Звягинцева

— А черти где же? – задохнувшись от страха, зашептала она.

— А черти как раз в этой избе и вились, много их там наплодилось, и больших, и малых. Разными пакостями промышляли. Что поменьше – гнилые дровишки да косточки человечьи подтаскивали и в костёр, что посередь избы горел, бросали. А что побольше – те в котлах, что над костром дымились, размешивали свои жуткие зелья. – Старик пригнулся пониже и обвёл взглядом всех сидящих за столом. – Варили они в тех котлах людские грехи, а по вкусу от обычного взвара иль пряного настоя не отличишь. Но ежели хоть пригубить посмеешь, сразу же дурнота приключается али хворь какая.

Приказчица не выдержала, двинула мужу локтем под рёбра, чтоб жевать перестал. От такого обращения бедолага только крякнул, но больше за пряником не тянулся и чаю не подливал.

— И зелья те не токмо на людей действия свои имели, – вещал старик, – и на скотину, и на птицу. А ежели такого яду в колодец плеснуть, то до следующего новолуния вся вода там будет отравлена. Тогда-то уж ни люду, ни животине в той деревне спасу не будет.

Тихо было вокруг, хоть народу набилось много. Половина свечей прогорела и погасла, погрузив столовую в густую вязкую тьму, в которой угадывались лишь силуэты. С каждой сказкой, рассказанной странником, тревога подступала ближе, заставляя оглядываться по сторонам и всматриваться в соседа с подозрением. Вислотский же стал отмечать в себе растущее разочарование. На странника он вдоволь насмотрелся, россказней его глупых наслушался и теперь, потеряв интерес, начал злиться, что всегда приключалось с ним в большом скоплении народу. Стал он подумывать о том, чтоб уйти. Старик же продолжал:

— Сейчас поведаю вам то, чему был я самолично свидетель. Много я ходил по дорогам за свою жизнь, ещё больше по бездорожью. Слыхивал про трёхлапую собаку, что брешет, будто кашляет.

Народ завздыхал, заохал.

— Так, значит, не я первый вам о том говорю, – довольно закивал старик, – да только слышать – это одно, а вот видеть – совсем другое.

— Неужто ты, батюшка, сиплую собаку встречал? – всем корпусом подался вперёд Громов, чем немало удивил Николая Алексеевича.

— Видал, как не видать, – усмехнулся старик. – Не веришь?

Василий только головой помотал.

— Так слушайте все, – понизил голос рассказчик. – Коли встретите ту псину о трёх лапах на узкой тропе, где вдвоём разойтись никак не получится, будь вы конный или пеший, непременно уступите этой твари дорогу. А ежели так не сделаете, не сойдёте с тропы, то на себя пеняйте. Собака та бросится и вмиг отгрызёт вам ногу…

Раздался громкий звук, то была трость Вислотского, что ударилась с силой о пол. Граф, бывший более не в состоянии выслушивать этот бред, поднялся, сверкнул зелёными глазами на странника, после чего опустил взгляд на свою искалеченную ногу и процедил сквозь зубы:

— Глафира Андреевна, что-то засиделись сильнее положенного.

И, гулко стуча тростью, граф вышел вон.

Поутру случился неприятный конфуз. Даже не конфуз, а целое происшествие. Неведомо откуда появился на дворе конный всадник. Лица его никто из дворовых не признал – значит, чужак. Всадник спешиваться не торопился, доброго здравия никому не желал, а только по сторонам всё головой крутил, будто искал кого. И конь под ним шибко беспокойно ходил, изо рта слюною капал. Вдруг, видно по невниманию, всадник чиркнул коня хлыстом по ляжке. А конь возьми да и взбесись, ногами забил, заржал громко, протяжно и в один миг сбросил незадачливого наездника наземь.